О, сестра! Мне думалось, теперь, когда сын рядом со мной, я буду обращаться к тебе только со словами радости. Я ликовала, уверенная, что отныне любые печали обойдут меня стороной. Почему до тех пор, пока существуют кровные узы, они постоянно служат источником страданий?

Я с трудом сдерживаю биение сердца. Нет, нет! Дело не в моем сыне. Ему уже девять месяцев, и он растет упитанным, как настоящий Будда. Посмотрела бы ты на него, когда он пытается встать на ножки, – тут и монах рассмеялся бы! С тех пор как мой сын понял, что может ходить, он не желает сидеть на месте. У меня в руках недостаточно силы, чтобы его удержать. У него на уме всегда какая-нибудь шалость, а в глазах пляшут озорные искорки. Муж говорит, что я балую ребенка. Но скажи, разве можно ругать столь прекрасное дитя? Он обезоруживает меня своим упрямством, заставляя смеяться до слез! Ах, нет, дело не в моем сыне!

Я говорю о своем брате, единственном сыне моей матери, который последние три года прожил в Америке. Вот из-за кого обливается кровью материнское сердце – и мое тоже.

Помнишь, я рассказывала, как сильно любила его в детстве? Однако мы не виделись уже несколько лет, и лишь изредка до меня доходили кое-какие вести. Его имя нечасто слетает с матушкиных губ: она так и не забыла, что сын уехал из дома против ее воли, отказавшись жениться на своей нареченной.

И вот он снова лишает маму покоя. Мало того, что мой брат серьезно ослушался ее в прошлом, так теперь еще… Впрочем, суди сама – вот письмо. Вчера его принесла Ван Да Ма, наша старая кормилица, которая прекрасно осведомлена обо всех семейных делах.

Войдя, она поклонилась до земли перед моим сыном, а затем, обливаясь слезами и горестно охая, протянула мне письмо.

Такое поведение могло объясняться только серьезной трагедией. На секунду у меня в груди все оборвалось.

– Мама!.. – воскликнула я.

Вспомнив, с какой слабостью она опиралась на трость во время нашей последней встречи, я внутренне упрекнула себя за то, что после рождения ребенка навестила ее всего дважды, слишком занятая собственным счастьем.

– Дело не в вашей матери, дочь многоуважаемой госпожи, – ответила кормилица с тяжелым вздохом. – Боги продлили ей жизнь, чтобы обрушить на нее новое горе.

– Значит, мой отец?.. – спросила я. Внезапный ужас сменился тревогой.

– Достопочтенный тоже пока не пьет из Желтых источников, – с поклоном ответила Ван Да Ма.

– Кто тогда? – Я взглянула на конверт, который она положила мне на колени.

– Пусть молодая мать августейшего сына прочтет письмо. Там все сказано.

Приказав служанке подать Ван Да Ма чай в другой комнате и поручив ребенка няне, я обратилась к письму. На нем значилось мое имя и имя моей матери в качестве отправителя. Я была заинтригована: раньше она мне никогда не писала.

Когда прошло первое удивление, я разорвала узкий конверт и вынула лист бумаги, на котором были начертаны тонкие, выверенные линии материнской кисти. Торопливо пробежав глазами вступительные фразы, я перешла к сути письма:

«Твой брат, уже много месяцев живущий за границей, пишет мне, что хочет взять в жены иностранку…»

В заключение следовали обычные формальности. Ох, сестра! Даже из этих скудных слов я поняла, что мамино сердце обливается кровью.

– О, жестокий безумный брат! – воскликнула я. – О, злой жестокосердный сын!

Прибежавшие на крики служанки стали меня утешать, напоминая, что гнев может отравить грудное молоко.

Видя, что я не в силах справиться с бурным потоком слез, они сели рядом на полу и принялись громко рыдать вместе со мной, чтобы отвести мой гнев. Наконец, утомленная слезами и поднятым шумом, я попросила их замолчать и послала за Ван Да Ма.

– Дождемся моего мужа, он должен вернуться через час. Я покажу ему письмо и узнаю, что мне делать, а заодно спрошу позволения съездить к маме. Ты же пока подкрепись – съешь рис с мясом.

Она охотно согласилась, и я приказала подать дополнительную порцию свинины, дабы немного отблагодарить Ван Да Ма за то участие, которое она принимала в семейных невзгодах.

* * *

Ожидая возвращения мужа у себя в комнате, я размышляла о брате и безуспешно пыталась представить, каким он стал: взрослый мужчина в американском костюме, бесстрашно путешествующий по неизведанным дорогам далекой страны. Возможно, он выучился говорить с тамошними мужчинами и женщинами… Да, несомненно, ведь он полюбил одну из них. Оглядываясь назад, я видела его таким, каким знала лучше всего: ребенком, старшим братом моих детских лет, с которым мы играли у входа во внутренние дворики.

В ту пору он на голову превосходил меня ростом, был порывист в движениях и речах и охоч до веселья. Внешностью брат пошел в маму: тот же овал лица, тонкие прямые губы, проницательные глаза под ясно очерченными бровями. Старшие наложницы завидовали тому, что он превосходил красотой их сыновей. Но разве могло быть иначе? Они простолюдинки, бывшие рабыни с вульгарными толстыми губами и мохнатыми, как собачья шерсть, бровями. Родословная моей матери насчитывала сотню поколений. Ее красота заключалась в правильности линий и сдержанности оттенков, и сын унаследовал от нее эту красоту.

Впрочем, брат мало заботился о внешности. Целиком сосредоточенный на играх, он нетерпеливо отталкивал пальцы рабынь, когда те, желая польстить матери, с восхищением ласкали его гладкие щечки. Порой в своем увлечении игрой и смехом он становился запальчив. Решительный во всем, он не терпел, чтобы ему навязывали чужую волю.

Когда мы играли вместе, я не смела ему перечить. Отчасти потому, что он был мальчиком, и мне, девочке, не пристало идти поперек его воли. Но главным образом я уступала потому, что очень любила его и не могла видеть, как он огорчается.

На самом деле никто не смел перечить моему брату. Слуги и рабы относились к нему с почтением, как к молодому господину, и даже суровая сдержанность нашей матери смягчалась в его присутствии. Я не говорю, что она позволяла ему открыто проявлять непослушание. Просто, как мне думается, ограничивалась теми приказами, которые не шли вразрез с его желаниями. Однажды мама велела рабыне убрать со стола масляный пирог до прихода моего брата: он любил их, но потом ему всегда становилось плохо. И мать боялась, что придется отказать сыну, если он увидит и потребует пирог.

Таким образом, с самого детства жизнь его текла гладко. Мне даже в голову не приходило замечать разницу в обращении с братом и со мной. Я никогда не мечтала быть равной ему. В этом не было необходимости. Я не играла столь важной роли в семье, как он – первенец и наследник нашего отца.

В то время я любила брата больше всех на свете. Помню наши прогулки в саду: я держала его за руку, мы наклонялись над мелкими прудами, высматривая в зеленоватых тенях «нашу с ним» золотую рыбку. Вместе мы собирали разноцветные камешки и возводили сказочные дворы по образцу наших дворов, только совсем крошечные и более замысловатые по планировке. Я считала его мудрейшим из людей, когда он, направляя мою руку, учил меня осторожно водить кистью по начертанным контурам букв в моей первой тетрадке. Стоило брату появиться на женской половине, я следовала за ним по пятам, как щенок, а если он уходил за арку ворот в мужские покои, куда меня не допускали, я терпеливо ждала его возвращения.

Затем ему исполнилось девять лет; его забрали из женских комнат в покои отца, и наша совместная жизнь оборвалась.

О, сколько слез было пролито в те первые дни! Наплакавшись, я засыпала и видела во сне место, где мы навсегда останемся детьми и никто нас не разлучит. Прошло немало времени, прежде чем я перестала тосковать, не находя брата в комнатах. Мать, опасаясь за мое здоровье, в конце концов сказала:

– Доченька, твоя затянувшаяся тоска по брату неприлична. Подобные чувства следует хранить для других родственных связей. Такое горе уместно только в случае смерти родителей твоего мужа. Посему научись чувству меры и сдержанности. Займи себя учебой и вышиванием. Пришло время всерьез подумать о твоем замужестве.

С тех пор я жила с мыслью о предстоящем браке и с возрастом поняла, что моя жизнь и жизнь моего брата никогда не смогут идти бок о бок. Я принадлежала не к его семье, а в первую очередь к семье моего жениха. Поэтому я прислушалась к словам матери и решительно взялась за выполнение своих обязанностей.

Отчетливо помню день, когда брат выразил желание поехать учиться в Пекин. Он пришел к матери, чтобы спросить ее официального позволения. Поскольку он уже получил согласие отца, его визит был лишь проявлением вежливости. Едва ли мама могла запретить то, что разрешил отец. Но брат всегда строго соблюдал внешние формальности.

Он предстал перед матерью в тонком летнем костюме из светло-серого шелка, изящный, словно тростник. На большом пальце у него было нефритовое кольцо. Брату всегда нравились красивые вещи. Он стоял, чуть склонив голову и потупив глаза. Однако со своего места я видела его сверкающий из-под ресниц взгляд.

– Матушка, – начал он, – если позволите, я хотел бы продолжить обучение в Пекинском университете.

Брат, разумеется, знал: будь ее воля, она запретила бы. Мать со своей стороны понимала, что должна дать согласие. Любая другая на ее месте разразилась бы причитаниями и слезами. Она же тихо и твердо ответила:

– Сын мой, ты знаешь, будет так, как говорит твой отец. Я всего лишь твоя мать и не могу идти против его воли. Однако мне есть что сказать. Я не вижу никакой пользы в твоем отъезде. Твои отец и дед получили домашнее образование. Тебя с детства учили выдающиеся умы города. Мы даже пригласили из Сычуаня Мудреца Тана, чтобы он обучал тебя поэзии. Человеку твоего положения не нужна иностранная школа. Отправляясь в чужой город, ты подвергаешь опасности свою жизнь, которая не принадлежит тебе всецело до тех пор, пока ты не подаришь нам сына и таким образом не продолжишь род. Если бы ты сначала женился…

Брат раздраженно повел плечами и закрыл веер, который держал в левой руке, а затем с резким щелчком вновь открыл. Когда он поднял голову, в его глазах пылал огонь неповиновения. Мама подняла руку.

– Помолчи, сын мой. Я не приказываю, а только предупреждаю. Твоя жизнь тебе не принадлежит. Береги себя.

И она кивком отпустила его.

С тех пор я редко видела брата. До моей свадьбы он приезжал домой только два раза, и нам нечего было сказать друг другу. К тому же мы никогда не оставались наедине. Он приходил на женскую половину в основном для того, чтобы выразить почтение матери или попрощаться с нею, и я не могла свободно поговорить с ним в присутствии старших.

Я заметила только, что он стал выше и держался очень прямо. Его лицо утратило юношескую нежность, а фигура – изящество и мягкую детскую грацию, которая в раннем возрасте придавала ему сходство с хорошенькой девушкой. Он рассказывал матери, что в иностранной школе приходится ежедневно выполнять физические упражнения, в результате чего тело растет и становится сильнее. Волосы он стриг по новой моде времен первой революции, и они гладко лежали на его высоко поднятой голове. Я видела, что он красив. Женщины во внутренних покоях вздыхали ему вослед, а толстая вторая жена шептала: «Ах, он похож на своего отца во времена нашей любви!»

Потом брат отправился за океан, и больше я с ним не виделась. Его образ в моем сознании утратил четкость и поблек, размытый неизвестностью.

Сидя в своей комнате с материнским письмом в руках и дожидаясь мужа, я поняла, что брат стал мне чужим человеком, которого я почти совсем не знаю.

* * *

Когда в полдень домой вернулся муж, я в слезах подбежала к нему, протягивая письмо.

– Что такое? – удивленно спросил он. – Что случилось?

– Вот, прочтите… Прочтите и судите сами! – воскликнула я и, наблюдая за выражением его лица, разрыдалась пуще прежнего.

– Глупый, глупый мальчишка! – бормотал мой супруг, комкая письмо в руке. – Как он смеет так поступать? Разумеется, немедленно поезжай к своей почтенной матушке. Она, верно, нуждается в утешении.

Через слугу супруг велел рикше поторопиться с обедом, чтобы не терять времени. Едва тот закончил трапезу, я вместе с ребенком и няней села в повозку и попросила возницу бежать как можно быстрее.

Едва переступив порог, я почувствовала, что дом окутан гнетущей тишиной, словно луна – грозовыми тучами. Рабыни, занятые повседневными делами, украдкой бросали друг на друга взгляды и перешептывались, а Ван Да Ма, вернувшаяся вместе со мной, пролила по дороге столько слез, что веки у нее опухли.

Вторая и Третья жены со своими детьми сидели во Дворе плакучих ив. Когда я вошла с сыном, они, даже толком меня не поприветствовав, тут же набросились с вопросами.

– Ах, прекрасное дитя! – воскликнула толстая жена, лаская пухлыми пальцами щечку ребенка и нежно водя носом по его руке. – Ах ты мой сладенький! – Затем она с важным видом обернулась ко мне. – Ты слышала?

Я кивнула.

– Где мама?

– Достопочтенная Первая жена уже три дня сидит в своей спальне и ни с кем не разговаривает. Дважды в день она выходит в общую комнату, чтобы распорядиться по дому, раздать рис и другие припасы, а затем возвращается к себе. Губы у нее сжаты, словно у каменного изваяния. Мы избегаем ее взгляда и не решаемся с ней заговаривать. Никому не известно, о чем она думает.

– Если она что-то скажет, ты передашь нам? – с заискивающей улыбкой спросила Вторая жена. Я тряхнула головой, отказываясь удовлетворить ее любопытство. – Тогда, по крайней мере, оставь нам маленькое сокровище, чтобы мы с ним поиграли, – добавила она, протягивая руки к моему сыну.

– Лучше возьму его к матушке. Он поднимет ей настроение и отвлечет от горестных мыслей.

Я миновала гостиную, Пионовый двор, женскую комнату отдыха и наконец остановилась перед материнскими покоями. Обычно вход туда преграждала только красная атласная занавеска, однако сейчас дверь за ней оказалась заперта. Я легонько постучала по панели ладонью. Никто не ответил. Тогда я стукнула еще раз и позвала:

– Матушка, это я, ваша дочь!

Наконец, словно откуда-то издалека, до меня донесся ее голос:

– Входи, дитя мое.

И я вошла.

В бронзовой урне перед священными писаниями на стене курились благовония. Мать сидела возле черного резного стола и держала в поникшей руке книгу. При моем появлении она подняла голову.

– Ты пришла… Я пыталась читать Книгу перемен, но не нашла на ее страницах ничего утешительного.

Она рассеянно покачала головой. Книга, выскользнув из ее пальцев, упала на пол и осталась лежать там.

Такое безразличие меня встревожило. Мама всегда отличалась самообладанием, уверенностью, выдержкой. Теперь я увидела, что она слишком много времени проводит в одиночестве, и упрекнула себя за чрезмерную любовь к сыну и мужу, всецело завладевшую мной. С моего последнего визита прошло уже много времени. Как ее приободрить и немного утешить? Я поставила сына на пухлые ножки, соединила его ладони вместе и, велев поклониться, шепнула:

– Скажи: почтенная госпожа.

– Пе-чте, – пролепетал он, глядя на нее без улыбки.

Матушка не видела внука с тех пор, как ему исполнилось три месяца, а ты, сестра, и сама знаешь, какой он хорошенький. Кто перед ним устоит? Мама несколько мгновений глядела на него, затем поднялась, подошла к позолоченному шкафчику и достала красную лакированную шкатулку. Внутри оказались маленькие лепешки, посыпанные кунжутом. Она вручила их ребенку, и тот заливисто рассмеялся. Мать наградила его слабой улыбкой.

– Кушай, мой маленький стручок лотоса! Кушай, мой пирожочек!

Видя, что она немного отвлеклась, я подняла с пола книгу, затем наполнила из чайника чашку и поднесла ее двумя руками.

Матушка попросила меня сесть; ребенок играл на полу, а мы наблюдали за ним. Я не решалась заговорить первой, не зная, захочет ли она поднимать вопрос о моем брате. Мама начала издалека:

– Итак, теперь у тебя есть сын, дочь моя.

Я вспомнила тот вечер, когда поведала ей о своих горестях. Теперь для меня настали радостные времена.

– Да, матушка. – Я улыбнулась.

– Ты счастлива? – спросила она, не сводя глаз с ребенка.

– Мой господин бесконечно милостив ко мне, своей смиренной жене, – ответила я.

– Ребенок зачат и рожден в согласии, – сказала она, задумчиво глядя на моего сына. – Он совершенен во всем, на что ни посмотри. В нем все прекрасно, большего и желать нельзя. Ах… – Она беспокойно повела плечами. – Твой брат был таким же в детстве! Лучше бы он умер тогда и остался в моей памяти прекрасным и послушным сыном!

Я поняла, что ей хочется поговорить о моем брате, однако медлила, стараясь уловить направление ее мыслей. Через некоторое время она подняла глаза и вновь обратилась ко мне:

– Ты получила мое письмо?

– Ваше письмо сегодня утром доставила служанка, – с поклоном ответила я.

Мама в очередной раз вздохнула, затем подошла к письменному столу и извлекла из выдвижного ящика еще одно письмо. Я стоя ждала, пока она вернется к своему креслу. Наконец мать вручила мне конверт.

– Вот, прочти.

Я взяла письмо в руки. Оно было от приятеля моего брата по фамилии Чжу, с которым они вместе уехали из Пекина в Америку. По просьбе моего брата – говорилось в письме – он, Чжу Гуодин, сообщает достопочтенным старейшинам, что их сын обручился по западному обычаю с дочерью одного из университетских преподавателей. Он выражает родителям сыновнее почтение и просит их разорвать помолвку с дочерью семейства Ли, одна мысль о которой всегда делала его несчастным. Признавая высшую добродетель своих родителей и их бесконечную доброту по отношению к нему, недостойному сыну, он тем не менее ясно дает понять, что не может жениться на той, с кем был обручен по китайскому обычаю. Времена изменились, и он как современный человек намерен вступить в современный, независимый и свободный брак.

Письмо заканчивалось официальными выражениями сыновней почтительности и смирения, которые, однако, не помешали моему брату открыто заявить о своем желании. Он попросил друга выступить в роли посредника, чтобы избегнуть прямой конфронтации с родителями и таким образом избавить их и себя от неловкости. В моем сердце вспыхнуло негодование. Дочитав письмо, я сложила его и молча протянула матери.

– Он помешался умом, – сказала она. – Я отправила ему электрическое письмо и велела немедленно возвращаться.

Только тут я поняла, насколько велико ее беспокойство. Мама принадлежит к старому поколению китайцев. Когда на улицах нашего древнего и прекрасного города стали появляться высокие столбы, опутанные проводами, словно ветви деревьев – паутиной, она решительно воспротивилась такому осквернению традиций.

– Наши почтенные предки обходились кистью и чернильницей. Неужели у нас, их недостойных потомков, есть более важные слова, требующие такой срочности?

Узнав, что слова теперь могут передаваться даже под водой, она сказала:

– И что мы хотим сообщить этим варварам? Разве боги проложили между нами океан не для того, чтобы мы жили порознь? Негоже объединять то, что разделено божьей мудростью.

А теперь моя мать сама почувствовала необходимость в спешке!

– Не думала, что когда-нибудь воспользуюсь чужеземными выдумками, – с горечью произнесла она. – Мне бы и не пришлось, останься сын дома. Но, когда имеешь дело с варварами, приходится идти на сделку с самим дьяволом!

Я попыталась ее успокоить.

– Матушка, не переживайте. Брат послушает вас и откажется от безумной затеи насчет иностранки.

Подперев лоб руками, она устало качнула головой. Меня вдруг неприятно поразил ее нездоровый вид! Мать никогда не была полнотелой, а теперь и вовсе истаяла; ее рука, поддерживающая голову, дрожала. Я наклонилась ближе, чтобы как следует ее рассмотреть, и тогда она медленно заговорила.

– Я давно заметила, – начала она слабым усталым голосом, – когда женщине удается проникнуть в сердце мужчины, его глаза обращены внутрь, на нее, и на какое-то время он становится слеп ко всему остальному. – Она сделала паузу, а затем, собрав остатки сил, продолжила: – Твой отец… Разве его не считают достойным человеком? Однако я давно смирилась с тем, что женская красота пробуждает в нем похоть и на время лишает рассудка. Он перестает слышать голос разума. Я потеряла счет его певичкам – в довершение к тем трем дармоедкам, которых он взял в дом в качестве наложниц. И взял бы четвертую, если бы его страсть к этой девице из Пекина не угасла еще до окончания переговоров. Стоит ли при таком отце ждать большей мудрости от сына?

Мама внезапно вскочила на ноги. Ее губы сами собой скривились в презрительной усмешке.

– Мужчины!.. Их сокровенные мысли, как змеи, всегда вьются вокруг женской плоти!

Ее слова повергли меня в ужас. Прежде она никогда не говорила об отце и его наложницах. Передо мной внезапно распахнулись внутренние чертоги ее сердца. Горечь и обида жгли ей душу. Не находя слов утешения, я попробовала представить, как мой возлюбленный муж берет себе вторую жену, – и не смогла. Я помнила только часы нашей любви. Мой взгляд невольно упал на сына, играющего с кунжутными лепешками. Какими словами я могла утешить маму?

И все же мне хотелось высказаться.

– Возможно, иностранка… – робко начала я.

Мать стукнула об пол своей длинной трубкой, которую только что взяла со стола и начала торопливо набивать дрожащими пальцами.

– Не желаю больше о ней слышать, – отрезала она. – Я все сказала и жду от сына повиновения. Пускай он вернется и женится на своей невесте, дочери Ли, дабы произвести наследника. Как только его долг перед предками будет исполнен, пусть берет в наложницы кого пожелает. Можно ли ожидать, что сын проявит себя с лучшей стороны, чем отец? А теперь довольно разговоров. Оставь меня. Я устала и хочу прилечь.

Я не осмелилась возражать. Мама и в самом деле была очень бледна; вся ее фигура поникла, как засохший тростник. Взяв сына на руки, я вышла.

Дома я со слезами на глазах поведала мужу, что мне не удалось облегчить материнское горе. Он ласково погладил меня по голове и посоветовал набраться терпения до приезда брата. Его слова подарили мне утешение и надежду. Однако на следующее утро, когда он ушел на работу, я вновь засомневалась. Образ матери не шел у меня из головы!

В течение долгих лет своей наполненной горестями жизни она лелеяла одну великую надежду – надежду любой добродетельной женщины – на то, что у нее появится внук, который станет ей опорой в старости и позволит исполнить долг перед семьей. А теперь брат поставил свое бездумное желание превыше смысла ее жизни!

Я его пристыжу. Я повторю ему все, что сказала мама. Напомню, что он единственный сын. Неужели он посмеет положить на колени матери внука, рожденного от чужестранки?