Сумрак над морем

Лишь крики диких уток вдали

Смутно белеют.

Лодку я заметил около полуночи, когда мы трое сидели на баке с изрядной толпой матросов капитанской вахты. Покуривали, пили чай и слушали истории, которые рассказывал боцман.

…Когда капитан объявил, что следующим портом стоянки станет Нагасаки, мы несколько удивились. Так далеко на восток нам пока забираться не приходилось. Пояснений не последовало. Мы лениво строили догадки, в основном кружащие вокруг японских школьниц, суши и саке, но вскоре стало доподлинно известно, что у капитана там старые друзья.

– Насколько старые, интересно? – Джо сильно выделила голосом слово «старые».

– Так с семнадцатого века, мэм, – охотно ответил кто-то из матросов.

– С семнадцатого века. В Нагасаки. У англичанина. Что-то не складывается, по-моему.

– Мы в самом деле ходили в Японию, мэм, – подтвердил боцман и добавил гордо: – Wanneer staatsbelangen op het spel staan, mogen formaliteiten verwaarloosd worden.15

– А теперь по-человечески, пожалуйста.

– Если можно хорошо заработать, поднять чужой флаг – не позор, – ухмыльнулся Алан и вернулся к историям своей бурной молодости. – Вот как раз тогда, в Нагасаки, была у меня одна гейша, вся как фарфоровая куколка…

– Как же, гейша, – неизвестно чему возмутилась Джо. – Понятно, что для красноголовых варваров любую портовую шлюху гейшей представят, но вы же умный человек, Алан, понимать должны, что гейши вам не по карману. Плюс они предназначены не совсем для тех утех, о которых вы думаете. Ну и кроме того, гейши вообще сильно позже семнадцатого века появились, кажется.

– Вот именно, – поддержал ее Рамсес. – Помните, у Геродота раза три написано, что такой-то царь продал свою дочь в публичный дом? Кто в это поверит, интересно? Понятно же, что ему просто в каком-то борделе сказали, что вот это у нас царская дочь, не желаете ли попробовать за миллион денег?

– Ошибаетесь, сэр, – возразил боцман, – вы не представляете, как белых там уважали…

– Тихо оба, – прервал я. – Лодка на два часа. А вы, Вильямс, тут просто так сидите? Что бы случилось, не будь тут меня, интересно? – впередсмотрящий, увлекшись мыслями про трехсотлетнюю гейшу, непосредственными обязанностями явно пренебрегал. – Марш на мостик докладывать.

Лодка шла быстро, а мы еще быстрее, так что через пару минут мы ее разглядели. Это оказалась небольшая плоскодонка, в которой толпилось человек десять. Мало того, что на таком корытце в открытое море не выходят, так еще и выглядели они… странно. Ну то есть японцы как японцы, конечно, но на дворе двадцать первый век, а не семнадцатый, хотя на борту «Гончей» и может создаться такое впечатление. Кимоно давно носят только на праздниках и карнавалах, а уж для моря эта одежда совсем не годится. Неизвестный экипаж сходство со старинной гравюрой совсем не смущало – сигнал тревоги они подавали вполне современный и международный. Аниматоров с праздника, посвященного Сиоцути, богу морских дорог, унесло в море? Морские боги шуток над собой не терпят… Короче, еще через десять минут мы приняли лодку по левому борту.

– Эй, на палубе, – крикнул один из японцев по-английски, – ведро не дадите отчерпаться? – у меня шевельнулось какое-то смутное воспоминание, ведь читал я буквально пару месяцев назад про японских духов, и, кажется, про ведро там тоже было, но ничего конкретного я не вспомнил.

– Ведро? – переспросил Рамсес, – может, поднимитесь на борт, доставим вас на берег?

– Ведро дайте, пожалуйста, – повторил японец.

– Под баком ненужное ведро должно быть, сбегай, – послал кого-то боцман.

К этому моменту вся толпа с бака переместилась на главную палубу, японские моряки, отказывающиеся от помощи, нас отчаянно заинтриговали. Ведро – аутентичное, парусиновое – принесли быстро. И, когда матрос уже спускался по штормтрапу, вдруг послышался голос капитана:

– Стойте! – если бы это не был наш капитан, я бы сказал, что он испуган.

Матрос послушно замер.

– Поднимайтесь обратно на палубу, – велел подошедший капитан. Перегнулся через фальшборт, сказал несколько слов – наверное, по-японски. А потом достал из кармана трубку и выбил о планширь, так что пепел посыпался вниз, в воду и в лодку. Экипаж лодочки обиженно зашумел, но от нашего борта они отшвартовались и резво погребли, чтобы не угодить в кильватерную струю.

Твою же мать. Точно. Японские призраки моряков, боящиеся пепла. Утопили бы они нас, и все. Ну, то есть попытались бы.

– Как же они, не отчерпавшись… Да и вообще, в таком тазике в море, – вслух пожалела Джо.

– Вы, кажется, осуждаете мои действия? – поднял брови капитан.

– Никак нет. Извините, сэр.

– Так-то лучше. Вахта – по местам, а вас, господа, и Алана заодно, прошу в штурманскую.

В рубке капитан тяжело опустился на стул, сгорбил плечи. Я неожиданно понял, что он тоже умеет уставать. Даже тогда, когда мучили его дурные сны – там, в районе Атлантиды – сомневаться в его силах никому не приходило в голову.

– Алан, неужели ты не смог их узнать? Не ожидал от тебя.

– Узнал, конечно, – пожал плечами боцман. – Ну и что? Раз они призраки, надо было им в помощи отказать, что ли?

Капитан молчал, только закусил губу и крутил в руках блестящий латунный транспортир. Латунь, кажется, гнулась под пальцами.

– Если бы вы дали им ведро, они бы утопили с его помощью «Гончую».

– Утопить «Гончую» одним ведром? – недоверчиво спросил Рамсес, и наши реплики прозвучали одновременно:

– Утопить «Гончую»?.. Это вообще возможно? – я (да и все остальные) почему-то был свято уверен, что уж «Гончая» -то никогда не утонет. Как и Летучий Голландец, к примеру.

– Да. Нет. Не знаю. Это самый обычный деревянный парусник, не очень новый. В нем нет ничего мистического. Вполне возможно, что злые восточные духи с ним бы справились.

Обычный парусник? «Гончая» – обычный парусник?

– Что за ужас в глазах, Рудольф? – капитан, кажется, рассердился. – Вы воображали, что это корабль-призрак? И как бы, интересно, вы на нем служили? Вы еще не умерли, насколько мне известно – по крайней мере, мне вы об этом не докладывали.

– Короче говоря, – продолжил он после недолгого молчания, – будьте осторожны, пожалуйста. Вы не знаете ни этого моря, ни здешних людей, ни здешних духов, а им всем не за что вас любить. Алан, черт тебя подери, будь любезен вспомнить о Японии что-нибудь, кроме своих баб. Свободны!

– И зачем мы в Нагасаки идем, если капитан так боится? – шепотом спросила Джо, когда мы уже спустились вниз и прощались, прежде чем разойтись по каютам.

– Может его тоже какая-нибудь гейша ждет, – предположил Рамсес, – причем его – точно гейша, самая лучшая и дорогая.

Джо идея явно не понравилась, и я поспешил предложить свою, чтобы ее отвлечь:

– Может, потому и идем, что боится? Типа посмотри в лицо своим страхам и все такое…

– Вот еще, стал бы он в целях личной психотерапии кораблем и командой рисковать.

– Господа офицеры, стойте, – поднял ладонь Рамсес. – Вы вообще в состоянии представить то, что испугало бы нашего капитана? Вот эта японская мелочь? Не смешите меня.

К счастью, книжку ту я все-таки забыл накрепко и из всех японских чудовищ сумел вспомнить только девочку из «Звонка», которая особого ужаса не вызывает, поэтому спать мне ничто не мешало. А с утра небо затянуло холодным перламутровым туманом, сквозь который бледной жемчужиной желтело солнце, и двигались мы еле-еле. На моей вахте, по-моему, ни разу не разогнались больше, чем до двух узлов, и я вообще не выходил из рубки, где было сухо, тепло и лежал томик «Гэндзи Моногатари». К вечеру слегка раздуло, по палубе стало можно передвигаться без опаски, «Гончая» побежала чуть резвее, а стоячий такелаж на ощупь сделался совершенно стеклянным – слабый ветерок оказался ледяным, пальцы без перчаток не держали сигарету.

Сдав вахту капитану, я пробирался на бак, но на главной палубе остановился, с трудом веря собственным глазам. Один матрос капитанской вахты, пристроившись на бочке, играл на скрипке, а два других отплясывали жигу – не то недоразумение, которое нынче называется «ирландскими танцами», а настоящую. На плече у каждого был повязан широкий красный шарф.

– Алан, по какому поводу танцы? – поинтересовался я, добравшись до бака и прикурив последнюю вечернюю сигарету. Баковым посиделкам погода никак не способствовала – бухта швартова, которую я себе облюбовал, уже покрылась тонкой корочкой льда.

– Верное средство от нечистой силы, сэр.

– Не море, а какой-то чертов бестиарий. – От души выругался я. – Нас ждет очередная интересная встреча?

– Сэр, скажу, как на духу – Дик… ну то есть господин капитан… тут в свое время здорово набедокурил. Ждать всякого можно.

Мне было холодно и хотелось спать, осуждать бурную молодость капитана, а тем более обсуждать ее с командой не было никакого желания, поэтому я выбросил окурок в море – вчерашний дурной пример оказался заразителен – и пошел вниз, выпить чашку чая перед сном. В кают-компании Джо с Рамсесом играли в шахматы.

– Посмотри, как я сейчас мат в три хода поставлю, – радостно завопил Рамсес, но тут корабль тряхнуло, и фигуры полетели с доски. Потом тряхнуло еще раз, сильнее, так что я сам чуть не упал.

– Там же штиль был, – пожаловалась Джо, потирая затылок – ее угораздило стукнуться головой о переборку. – Рудольф, зачем ты испортил погоду?

– Это не я, это капитан. Прошу простить, но я пожалуй вернусь на палубу, – укачало меня мгновенно, скулы сводило.

– Подожди немного, я с тобой, – Рамсес поднялся, подхватил брошенную рядом куртку. Джо, понятно, нас тоже не покинула.

О штиле говорить не приходилось. Ветер налетал шквалами, в воздухе стояла стена мелких брызг, пена ложилась полосами по ветру. Баллов семь, пожалуй.

– Я на бак не пойду, – отказалась Джо. На ней был только толстый свитер, волны на баке промочили бы ее насквозь, и мы поднялись на ют.

– Разрешите здесь покурить? – спросил Рамсес.

– Садитесь, – махнул рукой капитан. – И очень вас прошу, делайте вид, что ничего не происходит – тогда он уйдет. Особенно это касается вас, Вильямс, – добавил он специально для рулевого.

– Кто, кто «он»? – тихо спросила Джо, наклоняясь к моим сложенным ладоням прикурить. – Куда не смотреть?

…у самого борта из моря вставала массивная черная фигура, тянула к кораблю руки. Со скользкой кожи потоком лилась вода, а на черном лице сверкали зеркальным блеском багровые глаза.

Желудок сжался, кровь бешено заколотилась в ушах. Я вцепился в банку, на которой сидел, но остался на месте.

Капитан молча смотрел в горящие багровые огни, не выказывая ни малейшего волнения. Чудовище открыло острый клюв и прогрохотало:

– Ну что, страшен я?

…по-моему, мы все-таки оказались в той дурной книжке сказок. Вот сейчас герой ответит абсолютно непобедимому монстру, что он совсем не страшный, а страшно – искать свою дорогу в жизни, и монстр свалит, посрамленный. Или не свалит – вряд ли такие методы больше одного раза работают. Или придется задействовать маленькую бомбардель, всегда стоящую на юте. Она, конечно, не заряжена, но ведь и «Гончая» – не рыбачья лодка, и утопить ее не так просто, если вообще возможно. Но пока я размышлял, все разрешилось намного проще, по классике.

– Ты? – поднял брови капитан. – Нет. Вот одиночество – это страшно.

Я чуть не засмеялся от неожиданности, а вот чудовище… обиделось. Открыло клюв еще пару раз, как будто задыхаясь, и, не найдясь с ответом, обрушилось обратно в море, обдав нас холодной волной.

Капитан, мокрый, но невозмутимый, подошел к нам:

– Теперь вы знаете и ответ на свой вопрос, и причину нашего захода в Нагасаки. Попрошу об этом не болтать. А теперь, Джо, быстро идите переодеваться, вы промокли насквозь.