Там, взглянув на пустынную реку,

Ты воскликнешь: «Ведь это же сон!

Не прикован я к нашему веку,

Если вижу сквозь бездну времен».

В Хайфе корабль простоял три дня, но уже к вечеру первого дня мы не удержались и отпросились в Иерусалим.

– Как думаете, капитан не обидится? – неуверенно спросила Джо.

Среди команды бытовала твердая, хотя ничем и не подтвержденная уверенность, что капитан не может отходить далеко от корабля, а побывать в Иерусалиме он, добрый католик, всяко не отказался бы. Хотя капитан отпустил половину команды (точнее, половину живой половины) легко, и мы день шатались по старому городу Иерусалима, побывали в Храме Гроба Господня, прошли по Виа Долороза, пили кофе в арабском квартале (кофе нам так понравился, что мы притащили на корабль абсолютно промышленное количество) и купили капитану в подарок средневековую карту мира, на которой Иерусалим располагался в самом центре, но совесть нас все равно слегка мучила.

На следующий день гуляла вторая половина команды, а утром четвертого дня мы покинули Хайфу и двинулись вдоль берега. Рамсес сиял, а когда выяснилось, что после стоянки в Порт-Саиде мы пойдем Суэцким каналом в Красное море, вообще стал почти неприлично счастливым.

– По курортам Шарм-эш-Шейха скучаете, господин старший помощник? – на всякий случай уточнил я.

– А как же, – серьезно ответил он, – дешевая выпивка, белые туристки, дайвинг. Пойду аниматором работать, что будете без меня делать?

Порт-Саид нам катастрофически не понравился, а вот Суэцкий канал удивил. Уходили из Порт-Саида мы ранним-ранним утром, почти ночью, в тонком желтоватом тумане. Капитан стоял у штурвала сам, чего днем почти никогда не случалось, и напряженно всматривался в туман. Вскоре все звуки за кормой утихли, и мы шли совсем медленно, в полной тишине, никого не видя вокруг. Для одного из важнейших в мире искусственных каналов как минимум, странно. Рамсес в последнее время не уходил с бака, прилипая глазами к горизонту, и я пошел к нему, как к главному специалисту по Египту. Он был даже не на баке, а на гальюнной палубе, сидел, обхватив колени руками, и даже не курил. Я спрыгнул вниз и пристроился рядом.

– Ты не знаешь, когда был прорыт Суэцкий канал? – было у меня одно подозрение, нуждавшееся в фактическом обосновании.

– В тысяча восемьсот шестьдесят девятом году, а что?

– Нашей эры? – на всякий случай уточнил я.

Рамсес посмотрел на меня с интересом:

– Сложный вопрос. Суэцкий канал как таковой – да, нашей. А вот примерно в том же году до нашей эры царь Ха-Кау-Ра приказал прорыть канал между Великой рекой и Великим зеленым морем.

– В Египте вообще было что-нибудь не великое? – для порядка проворчал я.

– Нет, – честно ответил Рамсес.

– Ладно, допустим. Скажи пожалуйста, тебе ничего не кажется в связи с моим вопросом?

Ответить он не успел. Перед самым носом медленно плетущейся «Гончей» выпрыгнула из воды… лошадь. Во всяком случае, лошадиную голову с оскаленными желтыми зубами мы увидели совсем близко, а потом она плюхнулась обратно. Ну а потом за край палубы у наших ног уцепились смуглые руки, и по ту сторону борта показались две черноволосых головы, мужская и женская. Тонкими, точеными чертами лица они оба очень походили на Рамсеса. А он даже ругнулся на каком-то непонятном языке, резком и шипящем.

– Когда Господь с судом сойдет? – требовательно поинтересовалась женщина. Голос совсем не подходил к внешности, был грубым и хриплым.

Рамсес уже успокоился и его, кажется, совершенно не удивил этот вопрос. Он коротко ответил:

– Завтра.

– Ты что, еба… – задохнулся я, но он молча двинул меня локтем в бок. Я заткнулся.

– Хорошо, – довольно кивнула она и перевела взгляд на меня. Длинные косые глаза горели тусклым золотом. – А ты, парень, счастлив будешь, – хрипела она так, как будто ее гортань была вообще не приспособлена для речи, – бывайте, морячки.

В воду они ушли без всплеска, сверкнув зеленоватой чешуей.

– Какого хрена? – сформулировал я.

– Это фараонки. Воины царя Мернептаха, которых Моисей утопил в Море тростников. Им суждено оставаться в таком обличье до Страшного суда, поэтому они и интересуются у моряков, когда тот наступит. Если назвать слишком большой срок, они разозлятся и потопят корабль.

– Что ж всем так нас потопить хочется…

– А тебе вообще жаловаться грех – они человеческие судьбы видят, и счастье тебе пообещали.

– Интересные зверюшки у вас в Суэцком канале водятся…

– Ты по-прежнему думаешь, что мы в Суэцком канале? – удивился Рамсес.

– А где?

– Я не про «где», я про «когда».

– Собственно, это я у тебя и хотел спросить с самого начала. А на берег нам можно? – сам факт меня нисколько не удивил, в море, по моим ощущениям, времени нет вообще, только бесконечное пространство, да склянки отбивают для людского удобства. А вот на земле другое дело. На бабочку какую наступишь ненароком, мало не покажется…

– Боюсь, что нет.

– Вот всегда так. Ты на каком языке ругался, кстати?

– На… коптском, – кажется, он на мгновение замялся, прежде чем ответить.

– Врешь, – усомнился я. Слышал я этот коптский в Иерусалиме, вообще не похоже.

– Уйди, – мрачно велел Рамсес.

Тоже мне, страшная тайна, на каком языке он матерится.

Но больше ничего добиться от Рамсеса все равно не удалось. К тому моменту, как полноценно рассвело, неизвестный канал мы уже миновали, так ни разу и не увидев берега, и вышли в Красное море. Ну или в Зеленое, если пользоваться местной терминологией. Проложенный капитаном курс лежал, по-моему, в никуда, но, значит, нам туда и надо. День выдался тихий, нехлопотный – ветер дул несильный и удобный, команда вообще не заметила ничего странного. Рамсес то ли ностальгировал, то ли злился и в диалог вступать отказывался, так что мы с Джо поочередно развлекали друг друга на вахте и после нее, валялись на юте на солнышке и бесконечно пили иерусалимский кофе. Джо, кстати, предположила, что в напряженные моменты с Рамсеса станется выражаться на древнеегипетском. Тоже вариант, но зачем скрывать-то?

А к вечеру ветер посвежел. Загорать больше не хотелось, и мы, не уходя, впрочем, с палубы, закутались в непромокаемые куртки. На длинных волнах постепенно нарастали пенные гребни, похолодало, а потом ветер стал совершенно непредсказуемым, четырехметровые волны колотились в борта со всех сторон, схлестываясь над баком и швыряя на палубу неопрятные ошметки пены. На мостике стоял Рамсес, разом позабывший о своей тонкой душевной организации и быстро сорвавший голос в попытках настроить парусину. К штурвалу на всякий случай встал я. «Гончая» дрожала, рвалась из рук, рыскала, и удержать штурвал стоило мне больших усилий.

– К уборке парусов! – крикнул Рамсес наконец. – Механика на мостик!

Пояснил в мою сторону:

– Бесполезно! Под машиной пойдем.

Марселя резво поползли вверх, а механик взбежал на ют, чуть не поскользнувшись на верхней ступеньке.

– Заводите движок, – велел Рамсес и вдруг отчаянно крикнул. – Стоп! Отставить заводить движок. Вы свободны, марш вниз, – отослал он механика. Снова обернулся ко мне: – А если здесь машина не заработает?

У меня тоже было ощущение, что здесь движок врубать не стоит, а то хуже будет, и я решительно кивнул:

– Давай убирать паруса.

Что было потом, вспоминать не хочется. «Гончую» несло без машины и парусов, в штурвал мы с Рамсесом вцепились уже вдвоем, изо всех сил пытаясь удержать корабль и не стать к волне лагом.

– Это и есть ваши хваленые курорты?! – крикнул я, отплевываясь от пены и воды.

– Держи штурвал, животное! – Рамсес был не расположен шутить.

Море побелело от пены, волны били и швыряли корабль с такой силой, что я начал опасаться за дуб бортов.

– Вахта, всем в рубку, – велел Рамсес, не отрывая взгляда от горизонта. – Джо, и ты тоже в рубку. Быстро!

Мы остались на палубе вдвоем.

– Вот теперь держись. – Старпом оставался каменно спокойным. – И корабль держи.

На нас неспешно катилась одинокая волна высотой метров двадцать. И разминуться с ней у нас никак не получалось. И я понял, что это конец – деревянный парусник просто не выдержит этой массы воды, которая рухнет на палубу. Но бояться все равно не было времени.

– Ну, Господи помилуй, – по-прежнему спокойно кивнул Рамсес, и море страшной тяжестью обрушилось на «Гончую», отрывая меня от нее, пытаясь утащить к себе, сжимая в ледяных объятьях, не давая дышать.

А потом все закончилось. Сначала вернулся воздух, потом зрение, потом слух. «Гончая» выдержала, вырвалась из волны, и мы оба по-прежнему стояли на ее палубе. Море стремительно успокаивалось, как будто его целиком, до самого горизонта, щедро залили маслом. Ветер утих баллов до трех-четырех, волны перестали топорщиться гребнями, на небе засияло солнце – правда, уже над самым горизонтом.

– И что это было? – в мои представления об атмосферных явлениях происходящее не совсем укладывалось.

– Не знаю, – отмахнулся Рамсес и принялся разгребать последствия. Проверил курс, выгнал матросов на палубу ставить паруса, отогнал меня от штурвала и велел идти отдыхать. Пошел я недалеко, на бак. И через двадцать минут одновременно с впередсмотрящим увидел землю.

На мостике – мне все равно пора было принимать вахту, и неизвестный остров показался мне интереснее ужина – во-первых, обнаружился сдержанно похваливший меня капитан, а во-вторых, оказалось, что заранее проложенный курс лежит прямо на этот остров, хотя ни на одной карте его и нет.

К полуночи мы встали в симпатичной круглой бухте, и капитан отпустил всех гулять, наказав быть осторожнее. Вот только на этот раз «все» оказались действительно «всеми» – на зеленый берег сошла вся команда, включая капитанскую вахту. Странный был остров. Густой лес неизвестных деревьев, без подлеска, зато поросший шелковой зеленой травой. Пройдя чуть-чуть в глубину острова, мы нашли аномальное изобилие фруктовых деревьев – инжир, гранаты, что-то, опознанное Рамсесом как сикомора, даже маленький виноградник. И еще там почему-то росли огурцы, причем дикие.

– А это есть можно? – забеспокоился я. Крупные алые гранаты напомнили мне историю Персефоны; не самая приятная ассоциация.

– Можно, ешь.

Рамсес хмурился с самого момента высадки, а огурцы его почему-то совсем расстроили. Он, кажется, мечтал что-то найти на этой земле, и почти до утра мы бродили по самым странным траекториям, но не обнаружили ровным счетом ничего подозрительного; разве что винограда наелись.

А к рассвету, как только все вернулись на борт, капитан велел отходить от берега. На корабле почему-то пахло, как в солнечном сосновом лесу – нагретой смолой. Еще пахло мирром – этот запах я помнил по храму Гроба Господня, и чем-то еще похожим. В целом «Гончая» стала напоминать парфюмерную лавку. Мимолетная инспекция выявила, что за ночь мы взяли немаленький груз – какие-то плетеные корзины, мешки и кувшины.

Рамсес, увидев это все, даже запнулся на ровном месте. Бросил нам через плечо:

– Пошли к капитану, – и решительно зашагал к капитанской каюте.

– Сэр, – напряженно спросил он, – насколько я понимаю, это была земля Пунт?

– Да, – не удивился капитан. – А в чем дело?

– Зачем мы туда заходили?

– За грузом, – вот теперь Кэссиди удивился, и вполне искренне. – Обычная торговая операция. А вы, видимо, рассчитывали на откровение от древних жителей этой земли? Как ваш потерпевший кораблекрушение соотечественник из одноименной сказки?

Рамсес молчал.

– Примите за него предсказание, сделанное Рудольфу. Оно вас всех касается, уж поверьте. И даже вас, Рамсес. Я-то знаю.