Сегодня мое горячо любимое кафе кажется мне слишком ярким и шумным, почти до боли в глазах и ушах. Видимо, долгое пребывание в темноте и одиночестве оставило свой след – я стала ещё более замкнутой, чем прежде, окончательно превратившись в настоящего социопата.

Я ерзаю на стуле, чувствуя себя жутко неловко, и постоянно поправляю ворот водолазки. Оглядываюсь по сторонам, потому что мне кажется, что даже сквозь плотный слой ткани все замечают мои крылья на спине. А моя мама, как всегда, выглядит безупречно – элегантное платье, дорогая сумочка, легкая, но такая стильная укладка. И этот взгляд… Он прожигает меня насквозь.

– Ты немного бледновата, – замечает она с легким разочарованием в голосе. – А я-то ждала бронзового загара! Небось, просидела под зонтиком все это время?

Я молчу, опустив глаза на пустую тарелку у себя под носом. Аппетита нет совершенно. Да и что я могу ей сказать? Что вместо лазурного моря я видела лишь серые стены в подвале, в котором держал меня психопат по имени Альдо или что меня против моей воли держал в своем доме Сальваторе? Нет, я не могу ей этого рассказать.

– Я заказала тебе твой любимый сэндвич с рукколой и лососем, – продолжает мама, крутя головой по сторонам. – Кажется, у них сегодня обвал. Выходной все-таки. Все по двойной порции заказывают!

Я выдавливаю слабую улыбку. Она старается как может, а я… Я сижу тут, как идиотка, и не могу вымолвить ни слова.

– Ну? Похвастаешься набросками новой книги? Ты ведь что-то написала? – моя мама быстро меняет тему, и в её глазах появляется искренний интерес. – Я как понимаю, в этот раз будет курортный роман?

– Нет, – тихо отвечаю я. – Курортного романа точно не будет.

– Что случилось? – Она тут же настораживается. – Ты какая-то не такая…

Я снова отвожу взгляд. Как объяснить ей, что произошло? Как рассказать о безумии, которое стало моей реальностью?

– Может, расскажешь мне правду? – внезапно переходит на русский мама. Её голос становится строгим и серьезным. Она всегда так делает, когда не хочет, чтобы кто-то понимал, о чем мы говорим.

Я молчу, чувствуя, как к горлу подступает ком.

– Что случилось за эти дни, пока тебя не было в городе? Где ты была, Ангелина?

– На Сицилии, – говорю я, и слова звучат неуверенно, и слишком фальшиво. Хотя… вру ли я? Ведь он и правда возил меня на Сицилию. Этот остров, омываемый солнцем и кровью, стал новым местом моего заточения и… странного, болезненного освобождения.

– Ты лжёшь мне, Ангелина, – тихо повторяет мама с неприкрытой болью в голосе. Этот укор, эта тихая печаль в её глазах… Я не могу больше это выносить.

Ну что мне ей сказать? Правду? Что меня похитил герой моей книги? Что я провела две недели в плену у человека, которого сама же и… “придумала”? Или что за мной пришел монстр из моего шкафа, который обещал сделать меня своей и он сделал? Да никто не поверит мне! Это же бред сумасшедшего!

Хотя… Нет, тот, кто похитил меня, а потом… приручил к себе, совершенно не похож на того, про кого я писала. Сальваторе совсем другой. Он опасный. Непредсказуемый. И… он не монстр. А еще он оставил такой глубокий шрам в моей душе, что теперь даже говорить об этом больно.

– Прости… я не могу, мама, – шепчу я, и слёзы подступают к глазам. Кажется, еще секунда, и я разрыдаюсь прямо здесь, в этом залитом солнцем кафе.

Я хватаю свою сумочку, не глядя на маму, и выскакиваю из-за стола. В этот момент официант ставит передо мной тарелку с сэндвичем, который мы так долго ждали – лосось, руккола, хрустящий хлеб… Но я спотыкаюсь и случайно врезаюсь в него, тарелка выскальзывает из рук и с грохотом падает на пол.

– Простите, простите! – тараторю я, пытаясь помочь официанту собрать осколки и салфетки. Мои руки дрожат, но я стараюсь не показывать своей растерянности.

Мама приседает рядом, услышав мои частые вздохи и берет мои дрожащие руки в свои.

– Один, два… – Мама внимательно смотрит на меня, но я не веду счет вместе с ней. У меня нет приступа панической атаки – просто сердце бьётся слишком быстро. – У тебя больше нет приступов? – удивленно спрашивает она меня.

Я отрицательно качаю головой.

– Но… как ты с ними справилась? Кто помог тебе?

Он. Он помог мне.

Молчу на ее вопросы и выбегаю из кофейни, боясь сказать правду.

Слышу, как моя мама что-то кричит мне вслед, но я не останавливаюсь. Мне нужно бежать. Бежать как можно дальше от всех. Я мчусь по улице, не разбирая дороги. Ноги несут меня вперёд, прочь от любопытных взглядов, от жалости, от вопросов, на которые я не могу ответить. Ветер хлещет по лицу, но я не чувствую холода. Внутри меня – только пустота и боль.

Добегаю до своего дома, лихорадочно копаюсь в сумке в поисках ключа. Наконец, замок открывается, и я врываюсь в квартиру, захлопывая дверь за собой.

Как только я оказываюсь внутри, меня охватывает дрожь. Лихорадочно срываю с себя одежду – водолазку, джинсы, бельё. Словно хочу сбросить с себя воспоминания, избавиться от фантомных прикосновений его рук, которые преследуют меня.

Бегу в ванную и включаю воду. Кипяток обжигает кожу, но я стою под струями, не двигаясь. Закрываю глаза. Я хочу смыть с себя боль. Смыть страх. Смыть эти тридцать дней.

Но вода не помогает. Она лишь оставляет после себя ощущение пустоты и холода.

Вода стекает по моему телу, оставляя на коже красные полосы. Я медленно поворачиваюсь через плечо и смотрю на свое отражение в запотевшем зеркале. Мое лицо… На нем не осталось ни одной ссадины. Ни одного следа. Будто и не было тех недель ада. Теперь мое лицо пылает лишь от слез, и моего странного, болезненного привыкания… к нему.

Я отворачиваюсь и смотрю через плечо на свою спину. Кожа бледная, гладкая. Кажется, такой невинной под этим узором. Но я-то знаю, что хранится за этим прекрасным рисунком.

Зачем крылья раненой птице? Ведь она всё равно погибнет. Бессмысленный подарок, жестокая шутка…

Провожу руками по своей спине, ощущая каждый позвонок, и медленно оседаю на кафельный пол, съежившись в комок. Холод проникает в кости, но я не чувствую его.

Что же он со мной сделал? Зачем так крепко привязал к себе? Он оставил меня целой снаружи, но совершенно опустошенной внутри. Мертвой внутри.

Добыча не может существовать без хищника – она также больна, как и он. Ей необходим этот острый всплеск адреналина, и ради него она готова отдать свою жизнь, принять свою судьбу быть съеденной.

И я… я стала этой самой добычей. Добычей, которая жаждет своего хищника. Жаждет только его.

Резко поднимаюсь с пола, отбрасывая полотенце в сторону. С дрожью в руках выбегаю из ванной комнаты и судорожно начинаю искать бумажку. Ту самую, которую мне дал тот мужчина, так сильно похожий на Сальваторе.

Нахожу её во внутреннем кармане пиджака Сальваторе. Скомканную и влажную. Разглаживаю её дрожащими пальцами и набираю номер.

Мерзкая мелодия и следом женский голос:

– Несуществующий номер.

Сбрасываю и пробую снова.

Мерзкая мелодия и…

– Несуществующий номер.

Что за… Снова и снова я набираю цифры, и снова слышу в трубке бездушный голос автоответчика:

– Несуществующий номер.

Ах, да… Здесь не дописана одна цифра. Я разрываюсь на громкий, нервный смех, который постепенно сменяется слезами.

И зачем я звоню ему? Да черт его знает!