Время. Время самый страшный враг для того, кто в поисках утраченного. Я бросаю взгляды на часы и нервно колочу пальцами по коленке, а потом вновь смотрю на дом, который действительно оказался во владении Тоби.

Чёрт знает, что у Альдо на уме! И главное – я не имею ни малейшего понятия, что он с ней делает. Но самое важное – она жива. Я уверен в этом, ведь если бы было иначе, он давно бы объявил об этом. Официально, так сказать.

– Где он может держать её в этом доме? – спрашиваю, заряжая пистолет.

Глядя в зеркало заднего вида, я вижу мужчину, которого мы задержали в доме Альдо. Его зовут Бенедикт, и он оказался настоящей находкой для нас.

Бенедикт отрицательно качает головой, приподнимая плечи в ответ на мой вопрос. Микеле воспринимает это как отказ говорить и сразу же демонстрирует ему свой фирменный прием.

– Микеле, вытащи его, чёрт возьми! – рычу я, не отрывая глаз от того, как с явным удовольствием мой младший брат продолжает свои действия. – Он ведь так ничего мне не скажет!

Микеле тяжело вздыхает и неохотно вынимает пистолет изо рта побледневшего Бенедикта.

– Ты был в этом доме? – снова спрашиваю, вкладывая патроны в пистолет.

– Нет, – отвечает Бенедикт. – Но знаю, как он устроен. Там есть большая подвальная комната. Я слышал, что там уже держали какую-то девушку.

– Как мне пробраться туда без шума? – спрашиваю, сжимая рукоять пистолета, и мои разноцветные глаза остро следят за реакцией Бенедикта.

И я краем глаза замечаю, как Микеле хмурится, недовольно изогнув брови.

– Без шума? – ворчит мой младший брат. – Только не говори, что ты собираешься идти один…

Я опережаю его:

– Именно один.

Бенедикт качает головой, и не смотря на страх, его лицо становится серьёзным.

– Этот дом всегда кишит его людьми, – говорит он тихо, с некой опаской. – Это верная смерть.

Микеле усмехается, обнимая Бенедикта за плечи и его пухлые от природы губы расходятся в довольной улыбкой, а Бенедикт сразу же бледнеет, заметив снова пистолет возле своего лица, который совсем недавно был у него во рту.

– Я пойду один, – шиплю я, накидывая на голову капюшон толстовки и пригибаясь, чтобы скрыть лицо.

Бенедикт смотрит на Микеле с тревогой, а затем переводит взгляд на меня, начиная рассказывать, запинаясь через каждое слово:

– Через задний вход, со стороны высоких кустов. Другого вариант нет. Это единственное место где нет высокого забора, но там все утыкано камерами, и скорее всего там тоже стоят люди. Альдо помешан на своей безопасности.

Я киваю, ощущая, как адреналин начинает закипать в жилах, и каждая клетка моего тела начинает приятно покалывать.

– Может… – слышу я голос Микеле у себя за спиной.

– Нет. Это приказ, всем оставаться здесь!

Выскальзываю из машины, и ночной воздух обволакивает меня прохладным, почти ледяным дыханием. В ушах – гнетущая тишина, нарушаемая лишь далеким лаем собак и глухим рокотом моторов где-то за горизонтом. Крадусь вдоль стены, обхожу разросшиеся кусты, их ветви цепляются за одежду, будто пытаются удержать. Сердце колотится в груди, как пойманная птица, бьющаяся о прутья клетки, когда я замечаю тот самый неприметный вход, о котором говорил Бенедикт. Замок поддается легко. Слишком легко. Не раздумывая ни секунды, я вхожу вовнутрь дома, и встречаюсь с темнотой в длинном пустом коридоре.

Я внутри. Но вместо ожидаемой суеты и охраны меня встречает зловещая тишина. Воздух внутри… пустой. Ни шороха, ни движения. Инстинкты кричат об опасности, но уже поздно. Ноги сами несут меня вперед, словно я загипнотизирован.

Мысль пронзает сознание, как лезвие – он знал, что я приду. И знал, что я решу идти один.

Это ловушка.

Щелчок выключателя разрезает тишину и вместе с ней и кромешную тьму. Резкий свет бьет в глаза, ослепляя и дезориентируя.

– Добро пожаловать, – раздается ледяной голос.

Слова, произнесенные за мой спиной, звучат слишком холодно и насмешливо.

Оборачиваюсь. И из тени, словно из преисподней, выходят, вооруженные по зубы, люди Романо. Я в кольце. Попался.

– Дернешь хоть мускулой и ты труп, – продолжает одна из собак в маске.

Эти твари настолько трусливы, что всегда прячут свои лица!

Усмехаюсь, криво и зло. И скидываю с головы капюшон. Какая теперь разница? Их больше десятка…

Вскидываю оружие, готовясь к аду, но не успеваю даже нажать на курок. В ту же секунду ад приходит сам.

Стены сотрясает грохот, сливающийся в единый ревущий вопль. Люди Романо не успевают даже вскрикнуть, как их разрывает на части шквалом свинца. Они падают, словно подкошенные, превращаясь в кровавое месиво. Коридор заливает багровая волна, и я стою в самом её центре, с головы до ног обрызганный чужой кровью.

Оборачиваюсь.

За моей спиной стоит Микеле. В руках его MP5, изрыгающий пламя и смерть. Иногда мне кажется, что он спит с ним, держа под подушкой. Это его любимая игрушка.

– Я что тебе сказал? – рычу я, чувствуя, как адреналин медленно отступает, оставляя после себя лишь усталость.

– Скажи просто спасибо, – огрызается он в ответ, наградив меня своей фирменной смазливой улыбкой.

– Спасибо, мать твою… Но ты ослушался меня! Нарушил приказ!

– Да, я ослушался своего Дона, но спас задницу своему брату. Когда-то ты сам говорил, что о нас больше некому позаботиться, кроме нас самих. Помнишь?

В ответ я лишь молчу, не в силах подобрать слова. Знаю, что лицо сейчас – непроницаемая маска, скрывающая бурю, бушующую внутри. Душа же, наоборот, обнажена и кровоточит, словно содранная кожа.

– Я не пожалею о своем поступке, даже если сегодня вечером ты вложишь в мою руку семейный револьвер, – продолжает Микеле, не сводя своих ядовито зеленых глаз с моего лица. – И я сделал бы это снова, не задумываясь.

– Какого хрена ты без глушителя? Я чуть не оглох!

Микеле молчит, пряча MP5 за полы пиджака. Затем отталкивает меня в сторону и направляется к одному из тел, валяющихся в луже крови.

– А вот и везунчик! – усмехается Микеле, присаживаясь на корточки рядом с окровавленным телом.

Повторяю за ним и срываю с головы парня черную балаклаву. Меня словно окатывает ледяной водой. Мать его! Да он еще ребенок! Ему не больше двадцати.

– Как пройти в подвал? – шиплю я, хватая его за голову и удерживая на месте.

– Я… – Он смотрит на меня мутным взглядом, явно плохо соображая.

Мне плевать на его чувства. Сейчас важна только информация.

– Как пройти в подвал, в котором он её держит? – кричу я, срываясь на шипящий от злости шепот.

Парень слабо кивает головой вправо, его взгляд скользит по коридору. Этого достаточно.

Бросаю его, словно сломанную куклу, и срываюсь с места. Коридор кажется бесконечным, но я мчусь вперед, не чувствуя усталости. В голове лишь одна мысль… Ангелочек. Ангелочек где-то здесь.

Каждый шаг отзывается стуком в висках, каждый вздох обжигает легкие. Я бегу сквозь тьму и кровь, сквозь страх и отчаяние, к единственному свету, мерцающему в конце этого кошмара. Я бегу к ней. Я чувствую ее. Я знаю, что она рядом.

Дверь в подвал оказывается распахнута. Увидев это, я чувствую, как что-то обрывается внутри, как рушится последняя надежда.

Слишком медленно, слишком осторожно ступаю внутрь, боясь увидеть то, чего не хочу. Но… её нет. Её здесь нет, мать его!

Vergine Maria, perché sei così crudele? 24

В груди вспыхивает холодный огонь, расползаясь по венам ледяной волной. Делаю глубокий вдох, пытаясь удержать ускользающее равновесие, и в нос ударяет знакомый аромат. Красные яблоки. И тут же его перебивает приторно-тяжелый аромат, от которого сводит зубы. Тошнотворный запах пота… и боли. Запах страданий, пропитавший это место насквозь.

Обессилено опускаюсь на корточки, не в силах больше стоять. Глаза выхватывают из полумрака царапины на бетонном полу. Глубокие, хаотичные линии – её крик в тишине. Провожу пальцами по этим бороздам, чувствуя под подушечками пальцев холодную шершавость бетона.

Ангелочек…

В этот раз он переиграл меня! Этот ублюдок, Романо, обвел меня вокруг пальца. Он знал, что я приду, и увел её прямо у меня из-под носа! Горечь поражения обжигает горло. Он выиграл эту партию! Пока что. Но я клянусь, я найду тебя, ангелочек. И тогда он заплатит за каждую секунду твоего страдания.

– Обманул, сука! Дом пустой! – за моей спиной хрипит Микеле. Его голос, обычно спокойный и насмешливый, сейчас звучит так, будто его пропустили через терку.

Я не отвечаю и слышу чирк зажигалки, и через мгновение между моих губ уже торчит сигара – та самая, что мой брат только что прикурил и раскурил для меня. Тяжелый ментоловый дым заполняет легкие, но я чувствую не его, а привкус чужой крови на своих губах.

– Слушай, Сальваторе, что будет когда ты найдешь ее? – неожиданно спрашивает Микеле, выпуская из рта дым колечками. – Ты отпустишь её?

Я смотрю на пепел, медленно осыпающийся на пол.

– Не знаю. Я не думал об этом.

И я не лгу. Я действительно об этом не думал.

Где-то вдали воют сирены. Всё ближе и ближе. С каждой секундой их вой становится лишь настойчивее. Копы. Черт! Мы привлекли их внимание, но это не смертельно. Две минуты – вот наш лимит, чтобы исчезнуть из этого проклятого дома. Им же потребуется вдвое больше, чтобы растрясти свои задницы и оцепить периметр.

– Черт… Глушитель… Микеле, ты каждый раз… черт, – бормочу я сквозь зубы, зная что Микеле слышит это.

Он ухмыляется. Ему нравится оглушающий рев выстрелов, нравится звук хаос. Иногда мне его искренне жаль. Он научился находить извращенное удовольствие в нашей жизни. Чертов псих!

Мы выбегаем из дома, и нам требуется чуть больше одной минуты, чтобы дойти до машины. Ноги гудят, словно их набили свинцом, каждый шаг отзывается острой болью. Но в голове – только она. Только мой ангелочек.

Окурок летит в лужу, шипит и гаснет. Я врываюсь в машину, ключ на старт, и с визгом шин мы срываемся с места, оставляя этот проклятый дом позади.

Завтра… Будет ли оно? Неважно. Я найду ее. Обязательно найду. Даже если это последнее, что я сделаю…

Наконец-то фары выхватывают из ночной мглы знакомый силуэт дома. Глушу мотор, и тишина обрушивается на меня, словно тонна кирпичей. Не двигаюсь, просто сижу, вцепившись побелевшими пальцами в руль. Закрываю глаза, пытаясь вытеснить из памяти те царапины, что я увидел на полу подвальной комнаты.

Что он с ней делал? Как ее ногти могли оставить эти следы на бетоне? На бетоне!

Опускаю голову на руль, и гудок режет тишину, как крик моего отчаяния. Изящные, тоненькие пальчики оставили след на бетоне…

Стук в стекло вырывает меня из этого омута мыслей. Поднимаю голову, невидящим взглядом смотрю на размытое лицо за стеклом. Реальность возвращается ко мне медленно и так болезненно. Выхожу из машины и сразу же громкий мужской голос режет мои перепонки:

– Ты совсем рехнулся?

Передо мной, перекрывая дверной проём, стоит шеф полиции.

– Какие люди! Николо! – раздаётся голос Микеле. Он лениво натягивает мешок на голову Бенедикта, словно упаковывает рождественский подарок тому самому родственнику, которого терпеть не может. – Как обстоят дела с преступностью в нашем районе?

– Все отделы на ушах стоят! Они копают под тебя! Копают и знаю, что это ты, – кричит Николо, тыкая пальцем в мою сторону.

Не обращая на него никакого внимания, иду вверх по лестнице и захожу в дом. Срываю окровавленную толстовку – ткань с хлопком падает в угол. Подхожу к бару и беру что-то погорячее. Водка.

Первый глоток – огонь по жилам. Второй – мозги, превратившиеся в кипящий пудинг, наконец перестают кипеть.

Огненная жидкость обжигает горло, но не приносит облегчения.

–Ты слышишь меня? Они роют под тебя!

– Так займись, блядь, делом! – выкрикиваю, сжимая бутылку так, что стекло хрустит. – За что я тебе плачу?

– Я и так прикрываю твою жопу! – взрывается так называемый “шеф”.

Я горько усмехаюсь и делаю еще один глоток. Огонь растекается по горлу, но не согревает. Опускаюсь в кресло, и закрываю глаза. Не от наслаждения, а от усталости, которая въелась в кости глубже, чем этот проклятый запах пороха и крови.

– Да, это и есть твоя работа. Или ты забыл, кто ты такой? Ты член клана Монтальто, дорогой Николо, а не шеф полиции! – мои слова обрушиваются на него каплями ледяного душа, напоминая ему о его истинной принадлежности.

Да! Мы не сотрудничаем с полицией, мы её контролируем. Наши люди есть везде, и Николо – один из них. Он – та самая крыса.

– Но я не всесильный! Что ты устроил? Вы столько лет резали глотки по-тихому, и тут такой пассаж! Труп за трупом с простреленными глазами. Все знают, что это твоих рук дело!

Он берет бутылку из моих рук и делает жадный глоток. Еще один, а у меня ладони чешутся от желания перерезать этому зажравшемуся типу глотку.

– Тебе нужно сейчас уйти на дно. На месяц хотя бы, – советует мне Николо, отставляя бутылку. – Сальваторе! – выкрикивает он мое имя, нарушая наш негласный кодекс.

Отрицательно мотаю головой – так неспешно, неодобрительно и устало.

Я устал. Устал. Устал от всего этого дерьма, что завётся моей жизнью.

Беру в руки бутылку и она с глухим стуком разлетается на мелкие осколки, когда я специально разжимаю пальцы. Пора заканчивать этот спектакль.

Резким движением я хватаю его за шею. Мои пальцы сжимаются, перекрывая Николо доступ к воздуху.

Внутри черепа пульсирует, словно мне в голову насыпали раскалённый уголь. Мой левый глаз вспыхивает нездоровым зелёным огнём, выдавая бушующее внутри меня пламя.

– Дон, я твой Дон, не смей меня звать по имени! – шиплю я, глядя ему прямо в глаза. В них танцует страх, и это меня по-истинному удовлетворяет. – А если ты забыл об этом, то я заменю тебя. Прямо сейчас.

Я представлю дула пистолета к его влажному от пота лбу. Пистолет – лучший аргумент в споре, где все слова уже закончились.

– В чем причина? – еле слышно спрашивает Николо, нервно сглотнув. – За что ты режешь Романо, как безродных свиней? Ходят слухи, что здесь замешана… женщина. Да? Некая Ангелия Вереск. Писательница.

Сволочи! Они знают все, когда им это интересно!

– Её имя должно быть стерто из этой истории. Ясно? – шиплю я, сдавливая его шею еще сильнее.

Николо кивает и только тогда я отпускаю его, отворачиваюсь к окну.

– Выполняй свою работу, все остальное тебя не касается! – холодно отвечаю я. – Тебе ясно?

– Да, Дон.

И как только эта сволочь покидает мой дом, я тут же отдаю Микеле приказ:

– Убрать его. Пусть его место место займет Пьетро.