Заключение
Можно отнестись к этой работе как к более или менее удачной попытке сблизить две науки – криминологию и патопсихологию с гарантией интересных находок, как это не раз бывало в «зоне стыка». Авторы придерживаются иной точки зрения. К моменту возникновения замысла, а тем более выхода книги, название «криминальная патопсихология» приобрело более глубокий и интегрированный смысл. Все чаще в повседневной жизни мы сталкиваемся не с психологическими, а с патопсихологическими явлениями. Может создаться впечатление, что психология как наука, такие ее разделы, как психология личности, социальная психология, должны отмереть, а их место должны занять патопсихология, социальная патопсихология и т.д. Перефразируя название известной работы 3. Фрейда[269] можно утверждать, что мы пришли к повсеместной «патопсихологии обыденной жизни». Патология окружающей среды, архитектуры, общежития, очередей, средств массовой информации, отношений между людьми, возникающих в этой среде, формируют патологические личности, которые, в свою очередь, культивируют и развивают патологию среды и отношений.
И что не менее существенно, эти отношения все более криминализируются. Только криминализированно-патологическим сознанием значительной массы населения можно объяснить происходящие в стране события, начиная от убийства трех священников и голода в наиболее урожайный год и кончая зарегистрированными преступлениями погибших в дорожно-транспортных происшествиях в прошедшем году.
Самое страшное, с нашей точки зрения, может произойти в том случае, если явления и механизмы поведения, описываемые нами пока еще как патологические, в силу их распространенности и привычности, станут восприниматься в качестве нормы, а патологическими будут считаться формы поведения и черты личности, отклоняющиеся от этих норм. Этот процесс уже происходит. Достаточно взглянуть на кинохронику любой давности, фиксирующую реакцию людей, вспомнить поведение окружающих и свое собственное в связи со многими общественно значимыми событиями, чтобы в этом убедиться.
Центральным понятием нашей работы является понятие патопсихологического синдрома, включающего в себя как нарушения психической деятельности, так и сохранные стороны личности, а также индивидуально-психологические особенности. Это понятие богаче и прогностичнее с точки зрения науки о поведении людей, медицинского понимания синдрома как совокупности болезненных расстройств. Оно позволяет разглядеть в больном человека и не позволяет списать на болезнь те мотивы и формы поведения, за которые может и должен отвечать субъект. Криминогенность патопсихологического синдрома определяется не только патологическими сторонами психики, выраженностью нарушений психической деятельности, но и сформировавшимися смысловыми структурами личности, установками, интериоризированными нормами и пр.
Определенные личностные черты (внушаемость, тревожность, ригидность) в рамках такого подхода приобретают криминогенное значение не сами по себе, а будучи включены в контекст других личностно-мотивационных характеристик субъекта, сохранных и нарушенных сторон социального, интеллектуального, волевого контроля поведения.
Тем самым преодолевается представление о некорригируемой или даже врожденной криминогенности, связанной с теми или иными чертами личности, той или иной психической аномалией. Область психической патологии не паноптикум злодеев – это одна из основных мыслей работы, хотя, судя по тексту, от этой мысли и самим авторам было трудно избавиться. Но мы готовы обсудить вопрос и о социально приемлемом, социально одобряемом поведении лиц с психическими аномалиями, когда патохарактерологические особенности в определенных условиях не только не препятствуют адаптации, но и приобретают особую социальную ценность.
Один и тот же человек со сверхценным отношением к социальной несправедливости, с идеями общественного переустройства вчера мог рассчитывать только на диагноз «паранойяльная психопатия» со всеми вытекающими последствиями, а сегодня он может стать общепризнанным выразителем общественных интересов.
Не так уж сложно представить условия, при которых может быть востребована в качестве социально одобряемой любая личностная черта, в том числе и патологическая. В плюралистическом обществе с достаточным числом степеней свободы каждый человек может найти себе экологическую нишу. Но если самореализация в социально приемлемых формах заблокирована, то в этом случае как для психически здоровых, так и для лиц с психическими аномалиями в особенности, возрастает вероятность совершения противоправных действий.
На это могут возразить, что уровень преступности в тоталитарных государствах всегда ниже, чем в демократических, и это достаточно серьезный контраргумент идее свободной самореализации как условию, способствующему снижению преступности. Традиционное объяснение этого факта заключается в жестком внешнем контроле поведения, жестких санкциях по отношению к преступникам, превентивных ограничительных мерах по отношению к лицам с психическими аномалиями. Порядок, устанавливаемый таким образом, для многих выглядит привлекательным, хотя цена его общеизвестна.
Можно предположить, однако, что дело не только в эффективности внешнего контроля поведения, но и в том, что тоталитарное государство осуществляет его преступными средствами. Индивидуальная и организованная преступность граждан отступает перед преступным государством. Это напоминает порядок в тюмерной камере, устанавливаемый «ворами в законе». Достаточно просуммировать преступления тоталитарного государства и его отдельных граждан (по всем статьям УК), чтобы не обращаться к мифу о его преимуществах, хотя бы и в отношении контроля над преступностью, перед демократическим устройством общества.
Возвращаясь к проблемам криминальной патопсихологии, можно утверждать, что преступность лиц с психическими аномалиями в нашем сегодняшнем обществе представляет серьезную проблему. И мы не видим пока даже предпосылок для ее практического разрешения. Сказывается отсутствие скоординированной программы деятельности различных институтов и учреждений, обоснованной государственной политики, направленной на социальную адаптацию этих лиц, межведомственная разобщенность, отсутствие специальных служб и подготовленных специалистов: медицинских психологов, социальных работников. До сих пор не решен вопрос о введении в законодательство понятия уменьшенной вменяемости лиц с психическими аномалиями, которое могло бы стать базой для качественно нового уровня коррекции поведения и социальной реабилитации этих лиц.
Проведя наше исследование, мы попытались в какой-то момент взглянуть на мир глазами нашего контингента, попытались понять, как воспринимаются им процессы, происходящие в обществе, нормы, которые должны регулировать их поведение, дискуссии в парламенте, новое законодательство о психиатрии, референдумы, свободные цены и т. д. Когда-то У. Фолкнер в своем романе «Шум и ярость» сконструировал картину мира глазами больного олигофренией. Нельзя забывать, что около 3% населения воспринимают окружающий мир аналогичным образом. Не приходится удивляться растерянности, трудностям социальной адаптации весьма значительной части населения. Главный вывод, к которому мы пришли: никого нельзя сбрасывать со счета, даже тех, кто не понимает слов «консенсус» и «парадигма». Уменьшенная вменяемость, институт социальных работников, медикопсихологические консультации, реабилитационные центры – это не прихоть переучившихся специалистов, а условия выживания и стабилизации общества при открывшихся, благодаря проведенным исследованиям, обстоятельствах.
В настоящей работе мы попытались определить границы новой научной дисциплины, поставить ряд проблемных вопросов, касающихся социализации, нормативной регуляции поведения, мотивации преступных действий лиц с психическими аномалиями. Намечена возможная связь патопсихологии с решением криминологических криминалистических, уголовно-правовых, уголовно-процессуальных и пенитенциарных задач.
Надеемся, что будущие исследователи найдут в данной монографии некоторые отправные моменты для дальнейших научных поисков.
См.: Фрейд 3. Психопатология обыденной жизни // Психология бессознательного. М.: Просвещение, 1989. С. 202–309.