– Почему она сделала это?
– Странный вопрос. Не знаю. Даже на похоронах меня мучили этим вопросом: «Почему она покончила с собой?» А грустно мне не оттого, что она совершила самоубийство, а что ее просто больше нет. Тебе ведь тоже… просто грустно.
Я осталась одна в Центре. Ни клиентов, ни Сану, ни Чихуна. Горела лишь флуоресцентная лампа, едва освещавшая мой стол. Часы показывали 11.30 вечера. Я, как обычно, выключила компьютер, затем монитор, и в воздухе повисла тишина. Уже было поздно, а я не знала, куда идти. Мысли разбегались в разные стороны.
«Я постараюсь идти вперед. И ты не отставай».
Слова Сану застряли в голове. Раньше я бы пошла в тот переулок, туда, где я ждала отца в детстве. Мне хотелось снова услышать его голос. Даже если он не скажет ничего нового и не спросит, как я. Было почти двенадцать. Я погасила свет и закрыла дверь, медленно обошла здание. По дороге в гору, ведущей к телефонной будке, мышцы сковывало, а сердце сжималось от осознания, что я не могу сбежать.
«Сану, наверное, уже в самолете. Сегодня… и правда последний день», – думала я.
Телефонная будка, в которую я раньше легко помещалась, стала тесной и душной. Пока я ждала «то самое время», успела прочитать все рекламные листовки, приклеенные на будку. Доставки. Грузоперевозки. Поиск персонала. Микрозаймы. Все они со временем выцвели и отклеились.
011-XXXX – XXXX
Я набрала до жути знакомый номер. Наверное, уже в тысячный раз. Это первый номер телефона, который я запомнила, и мне хотелось бы сохранить его в памяти еще надолго. Плавные гудки. Знакомый голос снова повторил слова, которые я знала наизусть.
«Пожалуйста, позволь мне увидеть выпускную церемонию Чиан. Быть рядом со своей единственной дочерью в этот вечер, нет, даже до следующего года. Не оставляй ее одну. Она ждет, когда я вернусь. Все бы отдал, чтобы выжить. Чиан, моя Чиан. Ты совсем не одинока. Чихун с тобой, и папа тоже. Даже если мы больше не поужинаем вместе, если тебе больше не придется ждать папу, знай, я всегда с тобой. Прости меня. Прости, что меня нет рядом, когда тебе это так нужно. Пообещай мне. Даже если я умру, мои дети будут счастливы».
Голос папы, который хотел жить. Когда я впервые услышала его, мне захотелось обратиться к Богу. Спросить, почему он не послушал моего отца. Ему ведь искренне хотелось жить. Его слова звучали так, будто он смирился со своей смертью. Меня это разозлило. Нельзя сдаваться. Нужно бороться за свою жизнь. Может, так он бы выжил. Тем не менее его нет рядом уже десять лет. Причиной, по которой я продолжала звонить, служили эти слова:
«Ты совсем не одинока».
Теперь я знаю, что папа умер и его больше нет рядом. Но его слова – то, в чем я нуждаюсь все это время.
Вернувшись из похоронного бюро, я приступила к работе в Центре. Большое количество дел вызывало у меня беспокойство.
– Вы уже обработали? Да, да. Спасибо. Тогда будем ожидать решения.
Было три часа ночи. Мой голос эхом раздавался по офису. Член семьи скорбящего подал заявку на психологическую экспертизу, после чего попытался покончить жизнь самоубийством, и в конечном итоге мы получили извещение о его смерти. В полиции запросили содержание интервью и сказали, что проведут расследование. Хотя мы и не были к этому причастны, тревога не отпускала меня. Очень жаль.
Это нераскрытое дело повлияло на меня. Жаль, что, будучи специалистом, я не заметила симптомов. Я виновата, что не спросила еще раз. Случилось второе горе. Честно говоря, пока я сортировала документы, у меня колотилось сердце и хотелось куда-нибудь сбежать. Хоть до этого я уже сталкивалась с самоубийством родственников погибших, так тяжело не было никогда. Возможно, погибший внешне просто напоминал моего отца.
«Папа», – подумала я.
Предстояла долгая, ужасающая ночь. Я вся раскраснелась от переживаний. Это была реакция на стресс. Мне казалось, что я разваливаюсь на куски. Руки и ноги будто отделялись от моего тела и разлетались по сторонам. Казалось, я вот-вот развалюсь на части и просто исчезну. В таком разбитом состоянии я снова направилась к телефонной будке. Но он умер в четыре утра. Стоя перед будкой, я не могла дозвониться.
«Неправильно набран номер».
Я вставила несколько монет и попыталась снова. Мне стало интересно, ответит ли кто-нибудь. Казалось, по ту сторону телефона читают некролог близкого человека – голос был таким же холодным.
Ранним утром воздух был влажным. Таким тяжелым, что меня словно тянуло к земле. Хотелось кричать о помощи. Неважно кому. В голове сразу всплыли лица родственников, так же просивших о помощи. Затем лицо Сану. Человека, которому тоже нужна была поддержка и с которым я могла поговорить по душам. Но Сану было труднее: попрощавшись с матерью, он остался совсем один. Хоть и не проронил ни слезинки на похоронах. Говорил, что все в порядке. Я тогда проверила данные некролога: смерть произошла примерно в пять утра. Не раздумывая, я побежала к нему и, задыхаясь, произнесла:
– Тебе нужна помощь?
Если бы Сану сказал, что не нуждается в помощи и это было бы правдой, я бы все равно осталась. Ведь тогда помощь нужна была и мне.
Я не могла рассказать ему о своих чувствах, но от одного его присутствия мне стало легче. Что бы ни происходило, помогать и утешать было моей работой. Даже когда плохо тебе, забывать про других нельзя.
– Чиан, ты представляешь, я совсем не понимаю этих людей! Так хочется просто говорить на родном языке.
Впервые за неделю мы созвонились. Сану улетел куда-то в Африку. Его первое заграничное путешествие. А ведь он не был таким импульсивным, когда работал в Центре. Он говорил возбужденно:
– Вчера в гостинице увидел такого большого жука, размером с ладонь. Ты бы закричала, Чиан? А я вот закричал, причем единственный из всех. Не знаю, может, остальные уже привыкли. Но мне стало стыдно.
– Как тебе вообще? Нравится?
– Да тут каждый день происходит что-то новенькое. Но, если честно, немного скучаю по Центру.
– Уже?
Я невольно рассмеялась. Уже и забыла, каково это. Жизнь Сану теперь была наполнена неожиданными событиями. Когда он закончил свой, казалось, бесконечный рассказ о том, что происходило на этой неделе, он поинтересовался, как дела у меня:
– А ты как, Чиан? У Чихуна что?
– Ну… Все как обычно.
– Не надумала помириться?
– Помириться?
Хотя Сану любил поболтать, он также был хорошим слушателем. Он всегда четко помнил, о чем говорили обратившиеся, поэтому в работе я могла ему доверять. Похоже, он не забыл и мою старую историю.
– С мамой. Помнишь, ты рассказывала мне. Ты что, забыла? Мы тогда стояли на мосту, когда я едва не наделал делов.
– Ого, это было так давно.
– Семь лет назад! До сих пор помню. Каждую деталь. Так что, не надумала связаться с мамой? Вам с братом еще работать вместе. Может, все-таки стоит поговорить?
Я была в недоумении.
– Чиан. Ты ведь сама говорила, что все проблемы решаемы, но для этого нужно приложить усилия. Возможно, сейчас самое время это сделать.
Эти же слова я сказала ему, когда мы только открывали Центр психологической экспертизы. У предотвращения самоубийств тоже есть свои ограничения, ведь для психологического вскрытия необходимо активно вмешиваться в жизни семей погибших. Поэтому мы всегда запрашиваем у них согласие на обработку персональных данных. А Сану вдруг снова вспомнил о том, что произошло так давно.
– Я перезвоню сегодня ночью. Так что оставь отца в покое хотя бы разок.
– Но я уже привыкла.
– Ты ведь изменилась. Нет больше той маленькой Чиан, ты теперь директор Центра.
– Подумаю. Не трать на меня время.
– Я позвоню, а ты обязательно ответь! – сказал Сану и повесил трубку.
Телефон не издавал никаких звуков. Я осторожно взглянула на экран. На заставке стояла фотография с выпускного Чихуна. Мамы тогда не было. Как и во всей моей жизни в целом.
Конечно, я не забывала ее совсем. Она мелькала в моем самом первом размытом воспоминании. Мне тогда было около семи. Мы куда-то поехали всей семьей. Это была единственная совместная поездка, которую я помню. Мама намазала нас с братом кремом от загара. Она не отпускала мою руку. На ней была шляпа с широкими полями, а на лице – яркая искренняя улыбка. При виде ее на душе становилось тепло. Я улыбалась в ответ, даже не понимая, насколько счастливым был тот момент.
Но однажды мама просто пропала. Сколько бы я ни ждала, она не приходила домой. Сначала я думала, что она просто уехала куда-то ненадолго. Но потом я стала спрашивать папу, когда же мама вернется. Он всегда отвечал, что уже совсем скоро мама снова будет с нами, но в его глазах я видела какую-то необъяснимую печаль. Он пытался скрыть свои чувства, не хотел, чтобы и мне было тяжело. Только повзрослев, я поняла, что мама уже не вернется. В тот день я выкинула все подарки, которые хотела вручить ей при встрече. Там были открытки на Новый год, поздравления с Днем матери.
– Чиан!
С тех пор я всегда встречала папу с работы. Я хотела точно знать, что он меня не бросит и вернется домой как можно скорее. При виде меня папа улыбнулся и ускорил шаг. А я посмотрела на него и все поняла. Он никогда меня не бросит. Я взяла его за руку, и мы, улыбаясь, направились домой. Когда я открыла входную дверь, Чихун мрачно посмотрел на нас.
– Пришли наконец, – бросил он и вернулся к игре.
Ничего удивительного. Но даже такие сухие слова дарили понимание, что есть место, где меня ждут.
Этот момент. Брат играет во что-то на компьютере. Мы с отцом снимаем обувь и проходим в квартиру. Через приоткрытое окно доносится запах еды, приготовленной в доме по соседству. Мы втроем ужинаем и спорим о том, кто будет мыть посуду. Именно эта картинка всплывает в голове, когда я думаю о семье.
Полночь. В кармане штанов зазвенел телефон. В небольшом пространстве этот звук был подобен раскатам грома. А может, причиной была ночная тишина? Каким из телефонов воспользоваться? Мобильным или все-таки тем, что в будке? С каждой минутой напряжение возрастало.
Я так и не смогла выбрать. Сегодня я не буду слушать голос отца, но и не буду отвечать на звонок Сану. Простите меня. Я просто не могу заставить себя сделать хоть что-то. Я смогла взглянуть на телефон, лишь когда вибрация наконец прекратилась. На экране высветился пропущенный от Сану прямо поверх семейного фото.
«Что же мне делать, пап?»
Я так хотела задать ему этот вопрос! Нужно ли мне отпустить его и просто жить дальше? Или продолжать приходить к нему, как я делаю уже на протяжении многих лет? Но я знала лишь одно. Неважно, сколько вопросов я задам, на них не будет ответов. Я могу лишь раз за разом слушать его голос, повторяющий одни и те же слова. Ноги подкашивались, и я спиной оперлась на телефонную будку.
«Почему его до сих пор нет?»
Папа никогда не приходил позже девяти вечера. Даже если задерживался, он всегда звонил и просил идти домой без него. Но я никогда не слушала и дожидалась его. Мне было совсем несложно постоять там еще немного, ведь тогда я могла увидеть, как папа счастливый возвращается домой. Иногда я заходила в магазинчик поблизости или просто прогуливаясь по окрестностям. Но в тот день я не могла сделать и шага от телефонной будки, ведь папа мог ответить в любой момент.
Время близилось к десяти вечера. Я звонила ему уже десять раз, но он так и не поднял трубку. Я знала: что-то не так. Переживания отзывались болью в кончиках пальцев. Чувства медленно притуплялись, я не понимала, что происходит вокруг. Сердце билось часто, воздуха не хватало. Все тело покрылось красными пятнами, словно я чем-то заболела. Я набирала его номер каждые десять минут. Но тут я решила позвонить Чихуну:
– Папа дома?
– Нет. Разве он не с тобой?
Чихун окончил школу и уехал за город по работе. У меня была надежда, что у него что-то случилось и отец срочно поехал к нему. Но и эта надежда разбилась вдребезги. Я не могла думать, потому что первой мыслью было, что отец, возможно, больше не вернется.
Время перевалило за полночь. И, кажется, я наконец дозвонилась. Шли гудки, а потом раздался звук, свидетельствующий о начале разговора. Я тут же воскликнула:
– Папа! Где ты?
Что бы я ни говорила, голос папы не останавливался. Что бы я ни спрашивала, ответа на мои вопросы не было. Что-то было не так. Когда я наконец поняла это, то услышала его последние слова:
«Пообещай мне. Даже если я умру, мои дети будут счастливы».
Эта фраза словно уже не принадлежала этому миру. Папе было не важно, что я скажу. Он просто говорил то, что было у него на душе. Как завещание. Слова человека, который понимает, что больше никогда не вернется. Я в спешке позвонила еще раз, но никто не ответил. А потом я услышала быстрые шаги.
– Чиан! Чиан!
Эта была женщина, которая жила этажом выше. В своей растянутой пижаме она выглядела заспанной. Наверное, ее разбудили. Ничего не понимая, я просто уставилась на нее. А она подошла ко мне, взяла за руку и потянула за собой.
– Твой отец попал в аварию. Я вам звоню, звоню, а дома никого нет. Надо ехать. Он уже на пути в Сеул.
– Ага…
– Господи, он погиб… Пойдем. Такси!
У дороги было полно людей. Все они спешили домой. Женщина взяла меня за руку, поймала такси и усадила внутрь.
– До морга городской больницы, пожалуйста! Чиан, вот деньги за проезд! – Она назвала адрес и всучила мне несколько купюр по десять тысяч вон[17], чтобы я могла оплатить такси.
Мне было страшно. Я крепко сжала кулаки, словно боялась потерять деньги. Я смотрела в окно и прокручивала в голове последний день. Папа уехал на работу. Я пошла в школу, вернулась обратно. Вышла из дома, чтобы встретить его. Звонила множество раз. Он ответил на звонок, но не слышал меня. И вот машина въезжает на территорию больницы. Водитель паркуется рядом с моргом. Но я не двигаюсь с места.
– Мы приехали.
– А, да.
Я протянула крепко сжатые купюры. Мужчина молча забрал их. Открыв дверь машины, я с усилием вышла из нее. Шаг за шагом я приближалась к двери морга. Уже ничего не поменять.
Чихун хорошо справился с ролью отца. Я совершенно не знала, что делать, но брат спокойно организовал похороны и связался со всеми родственниками, будто у него уже был опыт в этом деле. Он позвонил и моему классному руководителю, а еще рассказал мне, сколько раз нужно кланяться и как правильно приветствовать гостей. Некоторые из моих друзей пришли в школьной форме и совсем не понимали, как себя вести. А я поклонилась, как меня учил Чихун, и молча села за стол. На секунду я задумалась, как у меня вообще может быть аппетит после случившегося, но решила не поддаваться этим мыслям. Вокруг все спрашивали, поела ли я. И я понимала, что если не съем хотя бы ложку, то не станет и меня.
Ночь перед погребением казалась особенно долгой. Я не знала подробностей из жизни отца, но тогда я поняла, что мы действительно его семья. Только мы – его двадцатиоднолетний сын и восемнадцатилетняя дочь – остались на похоронах. Никого из родственников не было. Когда я увидела одного из них плачущим, задумалась, правда ли он был нашим родственником. Продемонстрировав свои слезы, он выпил и ушел.
Чихун продолжал решать с похоронным бюро какие-то вопросы, связанные с захоронением. Я тем временем сидела у папиного портрета, внимательно разглядывая его. Мне запомнилось его жизнерадостное выражение лица с широкой улыбкой, но на фотографии он выглядел каким-то странным. Не знаю, какую фотографию запросили в похоронном бюро, но он точно не был таким в моей памяти. Его необычный взгляд, устремленный вперед, будто смотрел в пустоту, хотя я стояла прямо перед ним.
На рассвете ушли все, кто оставался выпить. Папы не стало пять часов назад. Чихун сел рядом со мной и тихо проговорил:
– Поспи хоть немного, сегодня будет тяжелый день. Больше никто не придет.
– А мама?..
Он замер.
– Почему она не пришла? – снова спросила я.
Чихун рассказал, что эту странную фотографию папы взяли со свадебной. Только на ней он четко смотрел вперед. А рядом с ним тогда стояла мама. На похоронах ее многие обсуждали. Говорили: бросила своих же детей.
– Наверное, обстоятельства не позволяют. Ты же сама понимаешь.
– Обстоятельства? Да какие могут быть обстоятельства, чтобы не прийти на похороны бывшего мужа? Тут было полно моих друзей, которые даже в лицо его не видели, и других родственников, а мама даже не соизволила прийти. Папа ведь… умер.
– Чиан…
– Мы же одна семья. А она наша мама.
Горло раздирало от боли, которую я испытала за эти несколько дней. Я не хотела плакать, но слезы сами лились из опухших глаз. Кончик носа настолько жгло, что я даже не могла высморкаться. Слезами и соплями я запачкала всю траурную одежду.
– Она не может приехать…
– Да как не может! Она мать как-никак! Даже если давно бросила нас. Нашего папы больше нет…
Чихун был сдержанным и спокойным, но когда я повысила голос, я возненавидела его так же, как и мать. Я не понимала, почему они совсем не плачут и не скорбят, почему ведут себя так, будто ничего не произошло. Я надеялась, что хоть кто-то будет плакать вместе со мной. Надеялась, что мама тоже будет скорбеть, как и я.
А она даже не пришла. После похорон Чихун несколько дней пробыл дома, чтобы собрать все вещи отца, но потом тоже уехал. Мне нужно было как-то работать и жить дальше. Из-за смерти папы я чувствовала себя самым одиноким человеком на свете. Поэтому мне оставалось лишь ходить к телефонной будке изо дня в день. Мне просто хотелось услышать, что я не одна.
– Если бы мы тогда были знакомы, я бы смог тебе чем-то помочь?
Голос Сану звучал прерывисто. Кажется, связь была плохой. Из-за разницы во времени у Сану, позвонившего спросить, как я, еще был вечер, а у меня уже почти ночь.
– На самом деле тогда я была не совсем одна.
– Ты про Чихуна?
– Нет. В то время они с мамой были мне противны. У меня была школьная подруга. Она тоже тогда пришла на похороны…
– Ого. Ты никогда не рассказывала мне про своих друзей.
– Ну да, я о твоих тоже не слышала, – тихим голосом ответила я Сану, а тот громко рассмеялся, сказав, что пошутил. Он пытался сделать этот разговор не таким грустным и серьезным.
– И что же сделала эта подруга? – спросил Сану, не сдержавшись.
– Да ничего особенного. Когда я вернулась в школу после похорон, она первая заговорила со мной. Оказалось, ее мама покончила жизнь самоубийством. Она поделилась со мной своими переживаниями, и я поняла, что чувствовала то же самое. «Как жить дальше?» Я не говорила ей о своих мыслях, но она сама все понимала. Тогда ко мне пришло осознание. Неважно, было это самоубийство или нет, терять близкого человека – больно.
– Так вот почему появился Центр…
– Да, благодаря ей. Я хотела быть полезной другим. С ее помощью я смогла все это выдержать.
В голове всплыли разные воспоминания о Чонсон. Как после школы мы шли домой одной дорогой. Как она со слезами на глазах рассказывала что-то про себя, а после вытирала слезы как ни в чем не бывало. Сейчас о ней ничего не знаю, но те моменты привели меня туда, где я сейчас. Точно так же, как Чонсон когда-то помогла мне, мы оказываем поддержку всем, кто обращается в Центр.
– Как мама твоей подруги хотела, чтобы жила ее дочь?
– Наверное, счастливо. В телефонной будке многие слышат это от родных.
– А твой папа, Чиан?
Я задумалась. Сколько бы раз я ни хотела спросить его об этом, я понимала, что не дождусь ответа. Сану понял, что я затрудняюсь ответить, и произнес:
– Наверное, он тоже хотел, чтобы ты была счастлива. Больше, чем сейчас. С теми, кто рядом.
Я все еще молчала.
– Надеюсь, что сейчас у тебя тоже все хорошо. В Корее уже поздно. Я отключаюсь.
Я посмотрела на время: было чуть больше одиннадцати. Может, Сану хотел, чтобы я сделала выбор, пока была дома. Снова услышать голос отца или просто лечь спать? Я, конечно же, рассчитала, сколько времени займет дорога до Центра. К двенадцати смогу быть там. Но в этот раз я не могла так просто выйти из дома. Чем дольше я колебалась, тем меньше времени оставалось.
Ночь была длинной. Я знала, что не смогу заснуть, но все-таки решила попробовать. Когда время уже близилось к двенадцати, мне захотелось побежать к телефонной будке. Но я ведь знала, что услышу то же самое: «Неправильно набран номер». Пока я пыталась уснуть, слова Сану крутились в голове: «Жить счастливо». Если бы только это были последние слова отца… Я снова вспомнила, что он говорил: «Пообещай мне. Даже если я умру, мои дети будут счастливы». Наверное, он говорил это кому-то. Может, это было обращение к матери. Может, папа хотел, чтобы я простила ее? Не ведь сердцу не прикажешь. Неважно, скольким людям я помогаю, я все равно не способна управлять своими чувствами.
Я ужасно устала. Всю ночь пролежала в постели без сна, блуждая в чертогах сознания. Лучи солнца проникли через щель в занавесках. Светало. С каждой минутой в комнате становилось все светлее. Какое-то время я просто наблюдала за этим, но потом, так и не дождавшись будильника, встала с кровати, бросив попытки уснуть.
– Что-то случилось? – прямо спросил Чихун.
Даже мой брат, которого мало интересовали окружающие, заметил мою усталость. А я, сама того не осознавая, выдохнула от мысли, что сегодня не назначено встреч. Но я понимала, что работать все равно придется.
– Ты закончил документы с последней консультации?
– Не переводи тему. Что случилось?
Я обернулась, услышав его слова. Он смотрел на меня в упор. Чихун редко встречался со мной глазами, но сегодня был особый случай. Я быстро переключила внимание на монитор. Но даже пытаясь сосредоточиться на работе, я чувствовала на себе его прожигающий взгляд. Потом я услышала, как он отворачивается. Хоть брат больше не смотрел на меня, атмосфера все равно была напряженной.
– Скоро годовщина смерти отца. Ты поедешь к нему?
– Сейчас нет времени это обсуждать.
– Мама тоже хочет съездить.
Сказал ли он это, потому что беспокоился о моем самочувствии? Каждый год на годовщину смерти отца я ездила в колумбарий и никогда не сталкивалась там с Чихуном, но теперь мы работаем вместе, поэтому и туда поедем в одно время. Это слово. «Мама». В моем сердце кольнуло, как только я услышала это сочетание букв. Внутри бушевали эмоции, и слова соскочили сами собой:
– Ты до сих пор общаешься с ней? И ты хочешь, чтобы мы все вместе поехали к папе?
– Я рассказал, что мы работаем вместе, и она захотела встретиться с тобой.
– Не неси чушь.
– Чиан, прошло уже почти десять лет.
– Да какая разница…
А что я должна была сказать? Почему даже спустя столько времени не могу принять, что папы больше нет? Почему я не могу забыть обо всем и отпустить обиду? Я не знаю, как закончить свою же фразу. Из-за спины послышался голос Чихуна:
– Мама раскаивается. Она хочет увидеться с тобой.
– Я выйду ненадолго. – Я подскочила с места и вышла из Центра.
Брат продолжал смотреть мне вслед, но я не придавала этому особого значения. Я медленно спускалась по лестнице, чувствуя тяжесть на сердце. Мне было тяжело дышать, и я вцепилась в одежду на груди. Пальцы были сомкнуты так сильно, что рука непроизвольно покраснела.
– Раз, два, три…
Я медленно выдохнула и снова досчитала до трех. Подул ветерок. От него уже веяло осенью. Запахом мокрых опавших листьев. Простая смена времени года казалась мне концом жизни. На самом же деле все циклично: закончится лето, наступит осень, она тоже закончится, и придет зима. Размышляя об этом, я не заметила, как ноги принесли меня в тот самый переулок. На пригорке рядом со знакомым домом стояла она. Телефонная будка. Я вошла внутрь и взяла трубку, тяжесть которой уже привыкла ощущать в руке. Мои пальцы по привычке набрали папин номер.
011-XXXX – XXXX
Но в ответ я услышала лишь: «Неправильно набран номер».
«Папа, я скучаю. Пожалуйста, скажи хоть что-нибудь. Я совсем не знаю, что мне теперь делать».
«Не оставляй ее одну. Она ждет, когда я вернусь. Все бы отдал, чтобы выжить. Чиан, моя Чиан…»
У меня не было другого выбора, кроме как снова пойти туда ночью. Слушая голос отца, я делилась своими чувствами. Мне просто хотелось выговориться. Но как только время вышло и он закончил говорить, связь тут же оборвалась. И сколько бы я ни звонила, снова слышала эти слова: «Неправильно набран номер». Переживания, которыми я не успела с ним поделиться, глубоко засели в сердце. Как мне с ними справиться? Я включила телефон, взглянула на историю вызовов и увидела номер Сану. Мне хотелось сдержаться, но желание выговориться было сильнее. Дрожащими руками я нажала на кнопку вызова. Даже в тот момент я думала: «Может, не надо?»
Гудки прозвучали три раза, и я уже думала класть трубку. Я не хотела осознавать, что больше не услышу его голоса. Но спустя два с половиной гудка Сану ответил:
– Чиан! Что-то случилось?
Услышав взволнованный голос Сану, я растерялась. Наверное, он тоже удивился.
– Алло? Ты здесь? – В телефоне снова раздался его обеспокоенный голос.
Мне так хотелось что-то сказать, но как только услышала его голос, я словно потеряла дар речи. Тем не менее я знала, что точно должна ему что-то сказать. Но с чего мне начать? Рассказать, что творится на душе? Или в целом про ситуацию? Я наконец вспомнила, зачем звоню.
– Сану, мне нужна твоя помощь.
– Что такое?
Его голос стал тише, а мне по-прежнему было тяжело говорить. Я едва не заплакала. Даже не понимала, что именно хочу услышать. Повисла тишина, длинная, как расстояние между нами. И никто из нас не решался ее нарушить.
Но Сану все-таки осмелился:
– Когда ты впервые сказала мне об этом… Я правда не знал, что делать. Ты стояла и рассказывала про себя. Сначала я просто слушал, но теперь, кажется, я понимаю, о чем ты. Тогда никто из нас не знал, как поступить.
Я по-прежнему молчала.
– Но, Чиан… Ты не можешь пойти туда прямо сейчас, но можешь рассказать обо всем здесь. Если тебе есть что сказать, я выслушаю. Хотя бы что-то. Расскажешь?
– Не могу отпустить. Совсем никак не получается простить. Ее или брата… Я умом все понимаю, но сердцу объяснить не могу. До сих пор. Думала, смогу так жить…
Я говорила сквозь слезы. Не думала, что настанет день, когда я позвоню Сану и буду плакаться ему в трубку. Всегда думала, что наставляю людей на путь истинный, не поддаваясь влиянию внешних обстоятельств. А теперь казалось, что мне снова восемнадцать. Я снова в том же месте. С теми же чувствами внутри.
– Все дело в маме?
– Да…
– Что думаешь делать?
«Пообещай мне. Даже если меня не станет, мои дети будут счастливы», – вспомнились последние слова папы.
– Не знаю.
Сану не уговаривал меня простить маму. Я тоже сомневалась, хочу ли я этого, хотя сама многим советовала прощать и просить прощения. В их сердцах была рана, которую невозможно залечить. Рана в моем сердце – та же самая?
– В любом случае надеюсь, тебе станет легче. Не только на время, но и навсегда…
Мы долго разговаривали в тот день. Было много вопросов и монологов. Нужно уметь спрашивать, узнавать и понимать. Я вдруг осознала, где должна быть. Когда я наконец пришла в себя, то повернула голову и взглянула на Центр. Мое место там. Пытаясь разрядить обстановку, Сану проговорил:
– Не стесняйся звонить, даже когда плачешь. Что бы ни случилось. Обязательно звони.
– Ты тоже…
Чувство стыда смешалось с чувством облегчения. Кажется, я что-то поняла. Например, куда должна вернуться.
Никогда не думала, что она придет в Центр. Сюда всегда приходили незнакомцы, но ее лицо казалось слишком знакомым. Даже если в моей памяти оно было размытым. Я все равно помнила это лицо и потому сразу ее узнала. Несмотря на то что она постарела, стала сутулиться и набрала вес.
Неловко присев на диван прямо напротив нее, я взглянула ей в лицо. Она не поднимала глаз и крепко сжимала руки. Такое поведение символизировало чувство вины. Все это организовал Чихун. Подумать не могла, что наша встреча будет выглядеть так. Он так интересно все придумал. Позвонил ей и пригласил в Центр. Прямо как обычного обратившегося, который записывается на прием.
Я, всегда заглядывающая в душу, сидела напротив обратившейся и целого спектра ее эмоций. Но у меня было ощущение, что она не на своем месте. Я даже не смогла поздороваться. Такое со мной впервые.
– Может, чаю? – вежливо спросил Чихун.
Он выглядел таким спокойным, будто ничего особенного не происходило. Все это отталкивало меня, но я продолжала сидеть на месте. Понимала, что когда-нибудь все равно столкнусь с ней лицом к лицу. И этот день настал.
Чихун поставил на столик три чашки чая и сел рядом со мной. От этого мне немного полегчало. Она все молчала. Нечего сказать или просто не хватает смелости? Пока она пыталась взять чашку, я решила начать первая:
– С чего вдруг надумала увидеться?
– Так… вы же все-таки мои дети.
– Тогда тебя это особо не волновало.
– Чиан, – тихо попытался успокоить меня брат.
Вместо того чтобы остановить меня, он просто произнес мое имя. В глубине души мне хотелось выплеснуть накопившиеся обиды. Почему ты бросила нас? Почему ушла? Почему не пришла попрощаться с папой? Но я знала: чем больше будет таких вопросов, тем неприятнее будет разговор. Тем не менее обида застыла на губах, и я не могла от нее избавиться.
– Маме тоже было нелегко.
– Пусть она говорит за себя, – сказала я, сделав глубокий вдох.
Это лучшее, что я могла сделать, чтобы контролировать свои эмоции. Она что-то бормотала морщинистыми губами. От ее голоса, который совсем не изменился за это время, мне становилось еще хуже.
– Я признаю, что сама ушла от вашего отца. Но это не значит, что я забыла о вас. Не было ни минуты, когда я не думала о своих детях. Мне хотелось встретиться, но я просто не могла.
– И почему же?
– Из-за маминого нового мужа, – снова вмешался Чихун.
«Муж». У меня зазвенело в ушах. Она нашла замену папе. У меня был только один отец. И никого в этом мире я никогда так больше не назову.
– Да что вы несете? Зачем ты вообще пришла? – сказала я, постепенно повышая голос.
– Он умер в прошлом году. Всегда был таким энергичным и вот внезапно ушел. Теперь я могу общаться с вами…
– Что, как осталась одна, сразу вспомнила про своих детей?
– Кан Чиан!
Меня трясло. Я не чувствовала пальцы на ногах. Мне так хотелось убежать, но голос Чихуна пригвоздил меня к дивану. Я пыталась встать, но тело меня не слушалось, из последних сил я проговорила:
– Ты и на похороны не пришла из-за него? Твой новый «муж» так ненавидел папу?
– Прости. Прости меня.
– Ты хоть знаешь, каково это – терять близких одного за другим? Наблюдать, как они уходят…
Даже Чихун не смог сказать ничего в ответ. Ведь он тоже оставил меня совершенно одну в родительском доме, сказав, что должен срочно возвращаться к работе. Но возвращаются обычно домой. Значит ли это, что квартира, в которой мы когда-то жили втроем, больше не была для него домом? Я так хорошо помню тот момент, когда за ним закрылась дверь. Ту пустую квартиру, в которой не было никого, кроме меня. А если бы Чихун знал, что я чувствовала тогда, он бы остался? Я собрала остатки самообладания и решительно проговорила:
– Мне пора.
Приложив огромные усилия, я встала с дивана. Напряжение было настолько сильным, что даже воздух давил на меня. Я не хотела плакать, поэтому непроизвольно смахнула слезы, не дав им скатиться по щекам. Потянув входную дверь, я услышала мягкий звонок колокольчика. Он напомнил мне о людях, которые приходили в Центр за помощью после потери близких. Спускаясь по лестнице, я вспоминала их слова. «Я хочу повернуть время вспять», «Я бы так хотела вернуть его», «Если бы я только знала, я бы никогда этого не сделала». Даже услышав все это, я не могла простить своих близких. Они раскаиваются. Я знаю, что они чувствуют. Хотя, может, я вообще ничего не знаю?
Я тогда проходила практику в университете. Напротив меня, студентки аспирантуры, сидела спокойная женщина средних лет. Хотя во время учебы я старалась набраться как можно больше опыта, работать с человеком вдвое старше себя все равно было непросто. Я должна вызывать доверие, чтобы не упустить возможность получить государственное финансирование своего проекта. Опрятная одежда, не слишком высокий каблук, аккуратная прическа и сдержанный макияж. Спокойный и уверенный тон. Все это могло помочь мне достичь поставленной цели.
Это была наша первая встреча, поэтому я задавала вопросы осторожно. В комнате была хорошая звукоизоляция, поэтому мой голос звучал громко и чисто. Да и вообще благодаря уютному интерьеру вокруг царила приятная атмосфера. Другие специалисты тоже часто снимали этот офис для проведения консультаций. Женщина спокойно отвечала на мои вопросы, не ощущая никакого дискомфорта. Примерно в середине нашей встречи я поинтересовалась:
– Каким было ваше детство?
Отношения с родителями в детстве считаются одним из факторов, который влияет на формирование психики человека в будущем. Каждый проживает этот период по-разному, но никому не удается его избежать, поэтому такой вопрос задают на всех консультациях.
– Мы росли вместе с младшим братом, да и с родителями всегда хорошо ладили. Правда, отец ушел из жизни достаточно рано, нам было нелегко…
Она не сразу вспомнила все детали. Сначала рассказывала лишь общие черты, не углубляясь в суть. Имея относительно небольшой опыт в проведении консультаций, я вновь предположила, что в зрелом возрасте непросто вспомнить свое детство. Но не нужно торопиться. Моя нетерпеливость лишь свидетельствовала о недостатке опыта. Поэтому вместо того, чтобы углубляться в эту тему, я задала вопрос, который мучил меня саму:
– Когда умер ваш отец?
В этот раз я сконцентрировала внимание на выражении лица клиентки, чтобы понять, как она отреагирует на этот вопрос. На первой встрече я всегда получаю больше информации от эмоций, чем от рассказов человека. Так и получилось. После моего вопроса женщина замерла на несколько секунд. Она все подбирала правильные слова, грызла ноготь большого пальца, а ее глаза бегали из стороны в сторону. Так статная женщина с присущей ее возрасту твердостью превратилась в маленького беззащитного ребенка.
– Это случилось прямо перед выпуском из средней школы. Я была подростком и терпеть не могла сидеть дома. Я гуляла с друзьями, уезжала за город и однажды даже сбежала из дома. На самом деле я просто ночевала пару дней у подруги. Мои родители очень напугались, а через некоторое время отца госпитализировали. Я не знала, чем он болел, но мне точно казалось, что все винили меня. Это все из-за меня! Через месяц папа умер. Мама много плакала, младший брат ничего не понимал. Из-за огромного чувства вины я не могла выдавить ни слезинки. Мне так жаль…
Она так детально вспомнила прошлое, как будто все произошло всего год или месяц назад. Она смотрела на меня в упор, но ее мысли были далеки от этой комнаты. Я постучала по груди, словно хотела откашляться. Послышался раздосадованный стон.
– До сих пор мне становится страшно каждый раз, когда мои дети уезжают куда-нибудь. Я боюсь, что однажды они не вернутся. Я понимаю, что не могу всю жизнь быть рядом с ними, но ничего не могу с собой поделать. В такие моменты я злюсь без причины и срываюсь на них.
Травма. Посттравматическое стрессовое расстройство. Обычно травма возникает вследствие катастрофы, войны, нападения, но тяжелые события повседневной жизни тоже могут повлиять на психику человека. Люди с этим типом расстройства всегда четко помнят события, которые их потрясли, и, прокручивая их в голове, снова проживают те эмоции. Она словно переживает смерть отца снова и снова. И не может дать свободу детям из-за отголосков прошлого.
Я слушала ее историю и думала, что душевная травма – это рана на сердце, у которой нет срока давности. Она пережила эту историю еще раз со мной, и мы разобрали, что можно сделать в этой ситуации, чтобы она поняла проблему и наконец оставила ее в прошлом. Эта взрослая женщина плакала каждый раз, когда я говорила ей жить здесь и сейчас. Жить настоящим, а не прошлым.
Противореча своим же словам, я снова пришла к телефонной будке. Приближалось то самое время. Подул прохладный ночной ветер. Я снова позвонила папе.
Тон, темп речи, слова – с каждым разом ничего не менялось. Как и то, что при повторном звонке номер переставал существовать. Почему я продолжаю жить прошлым?
Внезапно завибрировал мобильный телефон. Еще не достав его из кармана, я подумала, что это Сану. Но на экране высветилось сообщение от Чихуна:
«Скоро годовщина смерти отца. Дай ей еще один шанс. Вот мамин номер».
Ниже он прислал набор цифр, который я не хотела ни знать, ни записывать в свою телефонную книгу. Я долго смотрела на них, не понимая, что делать, ведь этот номер и правда существует. Но затем я аккуратно набрала его и нажала на кнопку вызова. Звонок пошел.
– Алло?
Я бросила трубку, как только услышала ее голос. Сердце, казалось, вот-вот вырвется из груди. Ведь я привыкла слышать лишь: «Неправильно набран номер».
Рабочий день уже закончился, но Чихун не спешил уходить. Он сидел за столом, словно у него еще остались незаконченные дела, хотя он уже давно оформил документы по последнему делу. Бремя, которое несут семьи погибших, было намного тяжелее, чем то, что мы испытывали, проводя психологическую экспертизу. Количество заявок возросло в последнее время, но это никак не сказалось на работе Центра. Но и нельзя сказать, что нам было легко. Чихун, видимо, понимал мой настрой и не задавал лишних вопросов. Я собрала свои вещи и спросила:
– Ты не собираешься домой?
– Нужно кое-что доделать.
– Долго еще?
– Минут тридцать.
– Может, поужинаем вместе? – предложила я, взглянув на время. Как директору Центра мне хотелось позаботиться о своем единственном сотруднике.
– Давай, – сказал Чихун, не отрывая глаз от монитора.
– Чего бы ты хотел?
– Лапшу чачжанмен. И раз уж я работаю сверхурочно, то можно еще и свинину в кисло-сладком соусе.
– Ты общался с Сану?
– Только списывались.
Когда у Сану было плохое настроение, он всегда заказывал лапшу с черной бобовой пастой чачжанмен. Он приносил ее и в офис, когда хотел разрядить обстановку. Видимо, он и этот навык передал Чихуну во время обучения.
Он все так же не отрывался от монитора. Если подумать, он с самого детства сидел за компьютером и хорошо в них разбирался. Я позвонила в китайскую забегаловку, которую рекомендовал Сану, и сделала заказ. Видимо, он ел там так часто, что хозяин даже сказал: «Обычно не вы звоните нам».
Осталось дождаться доставки. Я прислушивалась к звуку каждой проезжающей мимо машины. У меня не осталось никаких дел, поэтому я просто сидела на диване и думала, сидела ли я на нем хоть раз не для того, чтобы поговорить с близкими погибших. Когда Сану еще работал с нами, мы постоянно что-то обсуждали. Но с приходом Чихуна работы стало больше, и на разговоры просто не было времени.
Послышался звук шагов. Кто-то поднимался по лестнице. Но это был не человек, обратившийся за помощью в наш центр, а доставщик. Люди, потерявшие родных, шли медленно и аккуратно, словно груз произошедшего давил на них. А шаги курьера, наоборот, были ритмичными и быстрыми. Со звоном открылась дверь, и прозвучал монотонный голос:
– Ваш заказ.
– Спасибо.
Пакет с едой был тяжелым. В этой забегаловке блюда всегда доставляли в железном ящике. Я вспомнила, как Сану впервые заказал оттуда еду и мы очень удивились такому способу доставки. Обычно я не думаю о таких мелочах, но Чихун работал, и мне тоже хотелось себя чем-нибудь занять.
Мы расстелили скатерть на столе в холле и поставили на него лапшу и свинину в кисло-сладком соусе. Похоже, еду приготовили совсем недавно, она была еще горячей. Стараясь не запачкать одежду, я осторожно открыла контейнер. Не успела я позвать Чихуна, как он уже сидел напротив меня.
– Прямо почувствовал, когда надо прийти.
– Ага.
Брат беззаботно перемешал черный соус и принялся есть. А я, хоть и первая предложила поужинать, при виде еды совсем потеряла аппетит. В офисе царила какая-то странная атмосфера, было много дел. Запах еды заполонил помещение, и я встала открыть окно. Мы никуда не торопились, но, увидев, как быстро ест Чихун, я сказала:
– Ты чего так торопишься, нам некуда спешить. И осторожнее, не забрызгай диван.
– Ты уже говорила.
Как бы мне ни хотелось разрядить обстановку, я не знала, что говорить. Даже не понимала, что ему ответить. Но так как мы работали вместе, я отвечала за выстраивание отношений. Не знаю, догадывался ли Чихун, о чем я думаю, но он просто молча взял контейнер со свининой.
– Мама нормально тогда доехала домой?
– Э…
От моего внезапного вопроса он отложил еду в сторону, даже не попробовав. Скорее всего, он хотел поговорить о ней, но из-за царившей между нами напряженности передумал поднимать эту тему. Мне пришлось начать неприятный для меня разговор, чтобы хоть как-то наладить обстановку. В отличие от прошлого раза, я спокойно спросила его:
– Когда ты вообще начал общаться с ней?
– Как только съехал от вас с отцом. Не знаю, откуда она взяла мой номер. Может, узнала, что я живу один, и решила позвонить.
– И зачем ты ответил?..
– Послушать, что она скажет. А что такого? Она не сделала мне ничего плохого.
Честно говоря, я не понимала, почему Чихун считал ее хорошей матерью. Она ведь бросила нас и ушла из дома. К тому же он старше меня на три года, и у него наверняка с ней гораздо больше воспоминаний. Уж точно больше, чем у меня.
Чихун поднес ко рту очередной кусочек свинины. Теперь он ел медленнее. Я много о чем хотела спросить, но аккуратно перебирала мысли в голове. Не знаю, делал ли он то же самое, но, прожевав еду, он снова заговорил:
– Она несколько раз пыталась связаться со мной. Но ее новый муж был настолько ревнивым, что запрещал общаться с нами. Она сама не рассказывала, но мне кажется, он был грубым и жестоким. Как только я съехал, она стала искать меня через других людей. Она рассказала мне об этом, когда мы впервые созвонились. Сказала, что не может отвечать с этого номера, и спросила, может ли иногда звонить мне сама. Я согласился, и с тех пор мы поддерживаем связь.
– А что насчет похорон?..
– Я писал ей об этом. Но она просто отправила деньги. Наверное, она не могла прийти. Вот с таким человеком она жила…
– Почему она не позвонила мне?
– Видимо, ей нужно было время.
«Какое еще время?» – думала я. Почему брату, который организовывал похороны, не нужно было время? Что он чувствовал тогда? Мне было нелегко спросить об этом, поэтому Чихун снова продолжил разговор:
– И у меня тогда было много дел, к тому же я был совсем молод. Смерть отца тоже сказалась на мне.
Я молча слушала Чихуна.
– Прости, что оставил тебя одну. Я хотел обеспечить семью. А теперь мы работаем вместе.
Отведя взгляд от еды, Чихун впервые извинился передо мной. Я не могла смотреть ему в глаза и потому уставилась на тарелку со свининой. Во время консультаций я вела себя по-другому, но, ощутив себя на месте обратившихся, потеряла спокойствие. Не придумав, что сказать, я просто съела кусочек свинины. Пока я жевала, мне стало легче, ведь я могла просто молчать и ничего не говорить.
Я тщательно пережевывала пищу. Проглотив, почувствовала, как измельченная еда кусками скользит по пищеводу. Но где-то в районе груди она застряла комом.
– Ты считаешь ее хорошей матерью. Почему?
– Не знаю. Но в тот день, когда она ушла, я был дома. И она успела извиниться. Я хорошо запомнил тот момент, поэтому и не злился на нее. Да и потом я узнал, что на самом деле она всегда хотела с нами увидеться.
Договорив, он невозмутимо закинул в рот кусок маринованной редьки. Его извинения и рассказы про маму звучали правдоподобно. А какой смысл приукрашивать? Брат был не из тех людей, кто лгал ради решения проблем.
Я понимала, что нам предстоит обсудить еще очень много всего, но мне не хотелось больше ни о чем говорить. Вместо этого я молча доела и начала убирать за собой. Пока я собирала все контейнеры в пакет, мы тоже не проронили ни слова. Как и когда-то давно, каждый убрал за собой, я вытерла со стола, а брат вынес мусор. Мне даже на секунду показалось, что мы снова живем вместе.
– Мне пора, – сказала я, собирая свои вещи.
А Чихун после уборки снова вернулся к работе. Я вспомнила, как подростком брат всегда садился за компьютер сразу после еды. Когда я уже обулась и потянулась за сумкой, Чихун вдруг проговорил:
– Работая здесь, я все думал: как же ты решилась заниматься именно этим? Все, что ты говоришь людям, нуждающимся в помощи… Может, прислушаешься к своим же словам? Подумай об этом. И о маме тоже.
Уже держа сумку в руках, я осторожно оглянулась на Чихуна. Он все так же смотрел в монитор, но его взгляд изменился. Он чувствовал угрызения совести и таким образом просто пытался извиниться.
– Хорошо, – коротко ответила я и вышла из Центра.
Солнце уже скрылось за горизонтом, и на улице темнело. Я сделала глубокий вдох и зашагала вперед. Часто мне хочется просто сесть и ничего не делать, но я продолжаю бороться. Как Сану и сказал, я изменилась. Я уже давно не та восемнадцатилетняя девчонка. Сейчас мне уже тридцать четыре.
Хотя мы и жили вместе с самого рождения, но чем старше я становилась, тем больше мы отдалялись. Я выросла и стала совсем другим человеком. Мы в семье никогда не говорили о простых вещах. А стоило бы…
Чонсон училась со мной в одном классе. Мы никогда не были близкими подругами, но жили в одном квартале, поэтому часто болтали по дороге домой. В самой школе мы не проявляли друг к другу особого интереса. Все наше общение состояло из небольших рассказов из жизни, которыми мы делились после школы.
Я была удивлена, когда увидела ее на похоронах отца. Пришли и другие мои друзья, но я не ожидала увидеть среди них Чонсон. Еще более удивительным было то, что она вела себя так, словно уже не раз бывала на похоронах. Она поклонилась два раза в знак уважения, и мы с братом поклонились в ответ. При этом на ее лице не было ни одной эмоции. Когда я после встретила ее в школе, мне отчего-то было ужасно неловко.
Несколько дней я даже не ходила с ней домой из школы. Вообще все мои друзья тогда чувствовали себя неловко. Тем не менее учеба продолжалась, а я по-прежнему старалась избегать Чонсон. Иногда я выходила из школы немного позже, а иногда, наоборот, пораньше. Она наверняка заметила это и потому однажды предложила пойти домой вместе. А мне было трудно отказать ей, поэтому я просто кивнула. Чонсон спокойно ждала, пока я неторопливо собирала вещи в классе.
Мы снова пошли привычной дорогой, по которой ходили бесчисленное количество раз. Мне было трудно завязать разговор. Нужно ли поблагодарить ее за то, что она пришла на похороны? Правильно ли будет сказать спасибо в этой ситуации? Я не хотела показаться ребенком в глазах Чонсон, которая выглядела взрослее меня. Но как бы я ни старалась найти подходящие слова, у меня не получалось.
– Моя мама умерла в позапрошлом году. Она покончила с собой.
Меня будто ударили по голове, когда я услышала эти слова. Я даже осознать не могла, что папы больше нет, а Чонсон так невозмутимо рассказала о смерти матери. Я не знала, нужно ли утешить ее, выразить соболезнование или затронуть тему похорон. Ей будто было совершенно все равно.
– Я даже не знала, что маме плохо. В тот день все было как обычно. Утром она пошла на работу, но вернулась только поздно ночью. Бродила по улице. Может, она просто не хотела меня видеть?
Мне по-прежнему было нечего ответить.
– Странно это все было. С опечаленным видом она уходила утром и возвращалась ночью. Но однажды она не вернулась домой. Тогда мне казалось, что мир рухнул. Я не знала, как жить дальше. В мире, где больше нет мамы.
Я внимательно слушала, пока Чонсон раскрывала мне душу. Переживания выливались из ее уст, я же не привыкла делиться чем-то настолько личным. Тем не менее я удивилась, когда она сказала: «Мама покончила с собой». Думала, что самоубийство – это что-то трудное и невыносимое.
– Почему она сделала это?
– Странный вопрос. Ты же тоже не знала, что с папой такое произойдет. И я не знала. Даже на похоронах меня мучили этим вопросом: «Почему она покончила с собой?» Неважно, было это самоубийство или нет, мама ушла. И больше не вернется. А грустно мне не оттого, что она совершила самоубийство, а что ее просто больше нет. Тебе ведь тоже… Просто грустно.
Восемнадцать. Несмотря на то что я была юна, после слов Чонсон я поняла, что вопрос и правда был глупым. Если бы кто-то подошел ко мне и спросил, почему папы не стало, я бы ответила точно так же: «Это неважно». Я наконец поняла, что чувствует Чонсон. То же, что и я. Ужасную печаль и грусть.
У Чонсон заблестели от слез глаза. Чтобы не разрыдаться, она резко ускорила шаг, сделав вид, что ничего не произошло. Попытавшись скрыть свое состояние, она вытерла слезы, а потом заговорила твердым голосом:
– Мне все еще тоскливо. Скучаю по маме. Даже представляла, как останавливаю ее и не даю выйти из дома. Но она бы все равно ушла, скорее всего. Как бы я ни пыталась это предотвратить. Когда я объясняю это себе, мне становится легче. Все уходят, и мы ничего с этим не сделаем. И мы тоже когда-то с этим столкнемся. Но пока рано об этом говорить.
Я молча слушала Чонсон.
– Нет смерти, которая бы не приносила боли. И нам ее не избежать. Мне кажется, я просто скорблю вместо мамы. Если бы я ушла первая, в этой печали пребывала бы она.
Наверное, Чонсон тогда было очень плохо. Человек, потерявший мать в раннем возрасте, делился чувствами – девушка, которую не сломали сплетни о самоубийстве. Но я все еще не могла до конца осознать, что она чувствует. Как и тот факт, что папы больше нет.
Неважно, самоубийство это или нет, наши с Чонсон чувства были похожи. И в будущем, проводя психологические вскрытия, я понимала, что все, потерявшие своих близких, проживают одни и те же эмоции. Они горюют, грустят, злятся, винят себя и мечтают о том, чтобы этого с ними не произошло. Видимо, и Чихун чувствовал то же самое. Ведь в тот день и он остался без отца.
Но даже тогда, поговорив на такие откровенные темы, мы с Чонсон все равно не стали близкими подругами. На выпускном она помогла мне сделать фотографию со старшим братом. А сразу после школы она быстро нашла работу, а я поступила в университет. Мы стали редко видеться. И вот мне уже за тридцать. Я не знаю, как она сейчас поживает, но зато мы были рядом, когда нам обеим это было так необходимо. Ведь бремя смерти близкого неизбежно и не сравнимо ни с чем.
Истории, которыми я делилась с Чонсон… Я ведь никогда не рассказывала ничего подобного Чихуну. А ведь и брат, и мама не могут жить вечно. Как бы поступила Чонсон, будь она на моем месте? Наверное, она бы повторила слова Чихуна, но в своей простоватой манере:
«Не теряй время в мире, где все однажды умрут. Ты никогда не узнаешь, когда именно это произойдет. Задумайся. Сейчас – самое время действовать».
– Вы все-таки поедете вместе?
Я слышала радость в голосе Сану. Возможно, так он пытался скрыть свое беспокойство.
– Завтра, как закончим работу, вместе поедем в колумбарий, – спокойно ответила я.
– Видимо, ты так ей и не позвонила… Думаешь, брат сделает это за тебя?
– И ты туда же…
Сану такой сообразительный. Он всегда знал, что именно происходит в Центре, хотя и не находился там. Я и правда намекнула Чихуну, что не против ее компании. И вот через несколько дней, на годовщину смерти папы, мы вместе поедем в колумбарий. Я тогда смогла лишь сказать: «Если мама все еще не передумала…» Чихун тогда лишь помотал головой, а через некоторое время сказал, что мама поедет. Мы встретимся у Центра и все вместе отправимся туда.
– Уже думала, о чем поговоришь с ней?
– Да я понятия не имею.
– А может, задашь ей те же вопросы, которые задаешь обратившимся в Центр? У тебя хорошо получается.
– Это же не работа.
– Но ведь ты делала это столько раз! Просто попробуй. Может, в этот раз ты поможешь и себе.
– Постараюсь.
Он заставил меня дать обещание: узнать, что же она чувствует на самом деле, словно она тоже обратилась ко мне в Центр. Выслушав меня, Сану торжественно сказал, что в качестве платы за консультацию теперь я должна послушать рассказ о его путешествиях. О том, как ему приходилось объяснять что-то жестами, ведь он не знал языка, и со стороны это явно выглядело как причудливый танец. О том, как он тринадцать часов просидел с багажом в аэропорту. О том, как его чуть не обокрали, когда он пытался найти ночлег. Слушая рассказы Сану, я думала, что мир – это такая штука, в которой всегда что-то происходит. Если даже за одно путешествие с ним приключилось столько всего, то через что мы проходим за всю жизнь?
– После такого опыта я теперь могу вообще все что угодно. Да я смогу выжить вообще в любой стране. Это ли не счастье? – радостно произнес Сану.
Я улыбнулась и задумалась над его словами. Что значит счастье? Чувство собственного всемогущества после пережитого? Тогда я тоже хочу счастливую жизнь.
Мы ехали на окраину Сеула. В машине сидела я, рядом со мной – брат, а сзади – она. На улице было прохладно, листья на деревьях понемногу желтели. Наступала осень.
По радио шла какая-то передача. Мы молчали, а голоса людей из радио разряжали обстановку, и я могла делать вид, что очень увлечена их обсуждением. Она, кажется, делала то же самое, при этом смотрела прямо перед собой, не поворачивая голову в сторону окна. На сиденье рядом не было папы, лишь лежали цветы.
Мы свернули на пригородную дорогу. Машин стало меньше, я вела машину спокойно. Я нечасто бывала в колумбарии, для меня местом памяти отца была телефонная будка. Но я не ходила туда с момента, как мы договорились все вместе почтить его память. Так я пыталась отпустить прошлое. Мне было стыдно, но я держала в голове, что скоро снова встречусь с ним в колумбарии.
Голоса по радио звучали спокойно. В эфир попадали самые разные события: от заказов песен до историй слушателей, в которых они рассказывали про болезни своих близких. Я даже представила, что сама могла бы прислать заявку на радио. Может, стоило бы упомянуть, что сегодня я впервые еду в колумбарий к отцу с мамой? Или просто написать, что мы собрались всей семьей? Я не могла подобрать слова. Мне казалось странным включать маму в «семью».
Дорога заняла у нас полтора часа. Рядом с колумбарием была большая парковка. Значило ли это, что тут всегда много посетителей или что каждый день умирает множество людей? Я припарковалась, Чихун открыл дверь и первым вышел из машины. Мама тоже медленно приоткрыла дверь и положила руки на колени, словно собиралась с силами, чтобы встать.
Чихун поспешил помочь ей. Но она сказала, что все нормально, просто колени подводят. Я стояла молча. Мама сутулилась, и каждый шаг давался ей с трудом. Я вдруг вспомнила, что ей ведь немало лет и такая походка считается нормальной для людей ее возраста. Я замедлила шаг, чтобы они не отставали.
– Вот и мы, папа.
Ячейка отца находилась в нижнем ряду, поэтому приходилось чуть-чуть наклоняться, чтобы рассмотреть то, что стояло внутри. А там перед урной с прахом отца стояла фотография с выпускного Чихуна. Та самая, которая была на заставке моего телефона. Брат передал маме цветы. Она взяла их, встала лицом к урне и проговорила:
– Мне так жаль.
Она извинялась не только перед отцом. Она обращалась ко мне и стоящему рядом Чихуну. Странно. Из-за того, что ее не было на похоронах, я и представить не могла, что однажды мы будем вот так стоять в колумбарии все вместе.
У нее были заплаканные глаза. Даже мы с Чихуном не плакали, но услышав, как она повторяет слова сожаления, мы зарыдали. Будто выплеснули все, что не смогли на похоронах. Мы плакали так, как плачут в похоронном зале, а не в колумбарии.
Успокоившись, она вытерла слезы. Ее грустное выражение лица было таким искренним, что я почти поверила ей. Чихун осторожно утешал ее. Казалось, они оба знали, как жить дальше. Тоже успокоить ее или сказать что-то брату? Я металась в сомнениях, поэтому просто заговорила с отцом.
«Папа, я здесь», – проговорила я про себя.
Наступило молчание, будто мы все собирались с мыслями. По колумбарию разносились звуки скорби. Кто-то так же, как и мы, оплакивал чью-то смерть. Это было место печали и искренних соболезнований. Я задала себе такой же вопрос, который не раз задавала обратившимся:
«Что значит жить?»
Жить после потери близкого человека больно. От грусти до злости, от злости до беспомощности. Они сменяют друг друга, и в конечном итоге остается только смириться. Долго ли, коротко ли, эти чувства нужно принять, чтобы жить дальше. Тех, кто ушел, не вернуть. Приходится жить с этой печалью. Это обязанность тех, кто остался. И я не исключение. Я давно должна была это понять. Папу не вернуть.
Столько раз я звонила ему в надежде, что он вернется! Маленькое глупое сердце, которое всегда в это верило! Нужно жить настоящим. Я много тосковала, переживая эту боль, как и те, кто обращался ко мне в Центр. Я горько плакала, по щекам текли слезы, будто что-то растаяло от тепла внутри.
Я плакала так же сильно, как и в тот день, когда его не стало. Слезы были настолько горячими, что казалось, у меня пылает лицо. Как будто что-то выходило из тела вместе со слезами. Но это были не слезы, это был какой-то запутанный комок чувств.
– Чиан… – дрожащим голосом позвал меня Чихун.
Мы уже бывали с ним здесь, но ни разу так не плакали. Тогда я успокаивала себя тем, что в любой момент смогу услышать голос отца в телефонной будке. Но теперь я должна была отпустить. Папу, который больше не вернется. Те дни, когда я не могла это принять. Сейчас нужно слушать не отца, а тех, кто рядом. Это ведь было его последним желанием. Тогда я и правда смогу жить счастливо. Я больше не услышу его голос, но всегда смогу прийти сюда. Поэтому я все плакала. До тех пор, пока не появятся силы жить.
– Мне жаль, мне так жаль… Чиан, прости маму…
Увидев, что слезы не перестают литься из моих глаз, мама обняла меня. Она была гораздо ниже меня. Коснувшись ее узких плеч, я ощутила ее шероховатую кожу. Но она казалось мне такой родной… Напрягая онемевшие руки, я приобняла ее в ответ. Мне не хотелось отпускать маму. В глубине души я не чувствовала к ней сильной неприязни. Это была обида вперемешку с тоской. Только обняв ее, я смогла выплеснуть чувства, что так долго таились во мне.
– Знаешь, как долго я ждала! Как сильно я скучала по тебе!
– И я сильно скучала. Всегда хотела быть рядом.
– Знаешь, сколько я ждала папу в тот день?
– Прости, прости меня. Я опоздала.
Она сожалела обо всем. Она оставила детей, и ей пришлось жить с новым мужем. Она не могла даже выйти из дома. Ей пришлось вынести многочисленные побои, синяки, ссадины и в итоге – смерть мужа. Долгожданная встреча с ребенком, высказывающим обиды. После всего, через что она прошла в жизни, она могла сказать лишь одно: «Мне жаль». Если бы мамы не стало, чувствовала бы я такую же боль, как тогда, когда потеряла отца?
Только теперь я начинала жизнь с чистого листа.
Работа Центра не прекращалась. В одно и то же время включался свет, люди, потерявшие своих близких, приходили и уходили, облегчая души. Иногда им казалось, что их мир разрушен до основания, наполнен горем и печалью, но потом они шли вперед и жили дальше. Я была словно столб, мимо которого они проходили. Их ориентир.
Вдруг раздался звонок мобильного телефона. Я приняла вызов. Услышав чей-то громкий голос, Чихун поднял голову и взглянул на меня. Это звонил Сану.
– Алло?
Как только раздался голос, я взяла трубку. Чихун вопросительно смотрел на меня, пытаясь понять, кто звонит. Я шепотом произнесла: «Сану!» – и ответила:
– Привет. Как ты?
– Так. Сколько у вас времени сейчас?
– Ты прямо к обеду позвонил. Где ты на этот раз?
– Что-то устал я путешествовать и решил поехать в Таиланд немного отдохнуть.
– Здорово… А я так и не надумала никуда поехать.
Прошло три месяца с годовщины смерти папы. Этот год подходил к концу. Мы несколько раз созванивались с Сану, и я много рассказывала ему о том дне и своих переживаниях. Когда мы проводили маму домой, Чихун задал мне один вопрос.
Он не был сложным. «Какие у тебя есть воспоминания, связанные с мамой?» Я рассказала о том времени, когда мне было кого звать мамой и вся наша семья была вместе. Когда мы ездили отдыхать. Когда наши с Чихуном лица были красными от солнца, и мама обмазывала нас солнцезащитным кремом. Это было время, когда мы звонко смеялись.
– Помню, как мама держала меня за руку и улыбалась. Потом все как в тумане. Мне каждый день хотелось бы вернуться туда. Но такого уже не будет.
Выслушав меня, Чихун ответил с легкой улыбкой:
– Да, это правда.
По его словам я поняла, что в наших воспоминаниях – одна и та же мама. Конечно, я не помню, как мама обняла меня перед уходом и извинилась передо мной, но разве можно ненавидеть человека, с которым я разделяла такие моменты? Обратившиеся узнавали последние мысли своих близких, а мне, брату и маме предстояло еще многому научиться. Единственное различие – справиться с жизнью, а не со смертью.
Воспоминания о том дне уже в далеком прошлом, и Сану по обыкновению спросил, как я себя чувствую. Он говорил так громко, что даже Чихун слышал наш разговор. Сану рассказал, что после долгого путешествия ему хочется надолго задержаться в одном месте. Поэтому он искал комнату, чтобы арендовать ее на несколько месяцев. Из-за проблем с визой он смог прожить там лишь два месяца, но сказал, что с нетерпением ждет, когда сможет надолго остаться в каком-нибудь тихом, спокойном месте.
– Как насчет того, чтобы приехать сюда всей семьей? Я помогу с жильем.
– Так внезапно…
– Хотя бы дня на три. Здесь просто рай на земле.
– Оказывается, ты каждый день в раю?
После моих слов Сану весело рассмеялся. Его поездка больше была похожа на ад, нежели на рай, поэтому мы много шутили на эту тему. Сану согласился со мной, но снова повторил свое предложение.
– Я серьезно. Приезжай с родными. В этот раз вы правда будете как в раю.
– Я подумаю.
– Обязательно. И скажи потом, что надумаешь. Знаю, ты всегда держишь обещания. Поэтому обещай, что решишь в течение этой недели!
– Обещаю.
Повесив трубку, я глубоко вздохнула. Импульсивность Сану рассмешила меня. Почувствовав на себе взгляд, я повернула голову и увидела лицо Чихуна. Он сразу отвернулся и сделал вид, что работает. «Он все слышал?» – подумала я. А может, и правда отдохнуть в конце года?
– Сану зовет нас всех к себе.
Когда я включила телефон, мое внимание привлекла заставка. Брат, папа и я. Я не могла оторваться от экрана. Притворившись, что не слышал наш разговор, Чихун ответил:
– Ого, классно.
– Погоди, – велела я и спокойно пошла к выходу.
Я шла уверенно. Переулок за магазином на перекрестке. Кирпичная стена серо-коричневого цвета, отделяющая дорогу от пригорка. Трава в трещинах, спрятавшаяся от холодной зимы. Узкая дорога в гору, по которой едва могла проехать одна машина. Безлюдная телефонная будка. Вставив несколько монет, я набрала номер, указанный в сообщении.
– Алло?
– Мам… – тихо произнесла я давно забытое слово.