Пока я чихала, план забился мне прямо в ноздри вместе с ароматами приближающегося ужина. Оставалось лишь подождать сигнала, до которого осталось недолго.

И точно: в окнах нашего дома вскоре замаячили родители и принялись звать на ужин. Дождя у нас никто не боялся: большинство ребят после уроков спешили гулять в парк, а не торчать дома, где и повернуться негде.

На той стороне улицы сбилась стайка из десятка мальчишек и девчонок. Я проскользнула между парой прохожих и юркнула под козырёк над одной из входных дверей. Сейчас они перейдут дорогу и пойдут точно мимо меня. Останется забиться между ними и зайти в дом – хозяин меня и не заметит.

Ребята перешли дорогу и зашагали прямо к моему укрытию. Я ждала, не сводя глаз с хозяина. Раз… два… три!

Я выпрыгнула и вклинилась в самую гущу компании.

– Ой, Аманда, привет. А ты тоже была в парке? – удивилась одна из девочек рядом. – Я тебя не видела.

– Тс-с-с-с, – прижала я палец к губам. – Нет, не была. Просто прячусь от Паулдона. Прикрой меня.

Соседка тихо хихикнула, стянула с себя вязаную шапку и надела на меня, надвинув до самых бровей.

– Теперь, если увидит, подумает, что это я. Вернёшь завтра в школе.

– Спасибо.

Нам оставалось метров пять.

Господин Паулдон уставился на приближающихся детей.

Четыре метра.

Он, как жираф, вытянул шею, всматриваясь в лица, – меня искал.

Три метра.

Соседка повернулась ко мне и склонила голову поближе к моему лицу, делая вид, что мы поглощены болтовнёй.

Два метра.

Глаза хозяина вспыхнули. Нашёл!

Вот засада!

Один метр.

Ребята уже потихоньку тянулись внутрь. Кто-то придерживал дверь, пока все не зайдут. Когда на порог шагнула я, Паулдон вытянул руку, но я ловко ушла из-под его хватки и рванула к лестнице.

Паулдон ринулся было за мной, но моя спасительница поставила ему подножку, и тот чуть не растянулся на полу. Этой задержки вполне хватило: я как раз успела добежать до лестницы. На первом пролёте я обернулась, подмигнула соседке и одними губами ещё раз сказала «спасибо». Она помахала рукой в ответ.

Через пару секунд я уже стояла у дверей нашей с тётей Паулой квартиры. О домашке, оставшейся в вентиляционной шахте, я и думать забыла. Слишком много всего случилось.

Тётя Паула возилась у «плиты» – крохотной газовой горелки на ящике из-под фруктов. На ужин сегодня была варёная капуста. И всё. Одна варёная капуста на двоих. Худенькая тётя ловко маневрировала по тесно заставленной комнате. Мебели у нас было мало, но та, что была, съедала всё свободное место. Из низкого пучка тёти выбилось несколько седых прядей, и она казалась гораздо моложе своих почти шестидесяти лет. То есть это мне казалось, что ей было под шестьдесят, на самом деле я понятия не имела, сколько ей лет.

– Тётя, ни за что не поверишь, что со мной случилось! – я вытащила из кармана конверт и показала ей.

– Почему это не поверю? Конечно поверю, – улыбнулась тётя.

Она выключила горелку, оставила кастрюльку с капустой прямо на ней – убирать-то её было некуда – и подошла ко мне.

– Ну давай рассказывай, что случилось, что ты такая довольная?

Тётя Паула села на кровать, которая занимала почти всю нашу комнату, и похлопала по покрывалу, приглашая меня сесть рядом.

– Мне прислали письмо, – похвасталась я.

– И что там? – поинтересовалась тётя.

– Не знаю. Мне нельзя его открывать до одиннадцати часов пятидесяти семи минут и пятнадцати секунд этого вечера.

– А от кого оно?

– Не знаю – отправили почтой. И почтальон сказал, что, если я открою раньше, письмо самоуничтожится. И ещё сказал, – я повертела конверт перед лицом тёти, – что его отправили тринадцать лет назад. Странно, правда?

Тётя Паула взяла конверт, перевернула, потом поднесла к лампочке, одиноко свисающей с потолка на перемотанном изолентой проводе, и посмотрела на свет. На её доброе лицо упала тень, между бровей залегла морщинка. Тётя мягко и бережно погладила бумагу, словно боялась прикасаться к ней.

– Не может быть… – пробормотала тётя себе под нос. – Не может… Хотя… Нет. Нет, это невозможно.

– Что невозможно? Ты знаешь, от кого это?

Тётя встала, протянула конверт мне и заговорила каким-то странным, будто не своим голосом.

– Аманда, я не знаю, кто мог его отправить, но время, что назвал почтальон – это точный час твоего рождения. Именно в этот момент тебе исполнится тринадцать лет. Не нравится мне это. Может, не стоит его открывать? Пусть уничтожается.

– Что тебе не нравится, тётя? – разочарованно спросила я.

– Всё. Мы не знаем, от кого оно. И ты говоришь, отправили тринадцать лет назад. Не знаю, Аманда, странно это всё. Вдруг что-то случится.

– Но…

– Знаешь, родная моя, давай сначала поужинаем, а потом ты решишь, что с ним делать, – перебила тётя, возвращаясь к кастрюле с капустой.

Моя тётя Паула всегда была доброй и справедливой, но вместе с тем непреклонной и немного упрямой. Она редко сердилась по-настоящему: хватало её фирменного предупредительного взгляда, чтобы я тут же сделала (или перестала делать) то, что она просит. И сейчас она на меня посмотрела именно так. Продолжать было бесполезно, по крайней мере пока не поужинаем.

Я посмотрела на часы над кроватью. Девять часов сорок три минуты. Ещё целую вечность ждать, когда можно будет открыть письмо.

Засунув конверт обратно в карман, я вытащила из-под кровати обувную коробку, на которую мы ставили тарелки вместо стола.

После ужина мы убрали «стол» на место и помыли посуду в общей ванной. Хозяина можно было не бояться – в такой час он уже вовсю храпел. Мы даже через стену слышали его рулады: он рычал и булькал, как простуженный дракон. Я заодно почистила зубы и забрала учебники с тетрадями. Теперь вы понимаете, почему уроки приходилось делать в вентиляции, – в комнате у нас просто места не было.

Я развесила одежду на перекладину для штор – она у нас была за гардеробную – и переоделась в пижаму, пытаясь приблизить назначенный час. Не помогло. Оставалось ждать ещё целых тридцать четыре минуты и двенадцать секунд.

Чтобы не терять времени, я села за домашку.

Когда закончила, стрелки зависли на одиннадцати часах пятидесяти шести минутах.

Я уставилась на секундную стрелку. Как же медленно она ползла!

Когда же часы наконец показали одиннадцать-пятьдесят семь-пятнадцать, конверт ожил.