Вглубь леса, извиваясь, уходила узкая тропинка, едва заметная в сгущавшихся сумерках. Отставленные друг от друга стволы высящихся ввысь сосен разбавлялись редким подлеском, а также буйными зарослями крапивы и папоротника. Сквозь хвойные кроны был виден ярко-красный диск растущей луны. До полнолуния на темнеющем небе не доставало лишь ее маленького кусочка, который должен был исчезнуть в ближайшие пару-тройку дней.
Подниматься по этой тропинке было довольно тяжело. Она казалась практически пологой, но тем не менее мышцы обмануть сложнее, чем глаза. Спустя десять минут прогулки по ней, в ногах начинала чувствоваться тянущая усталость, как будто пройден не километр, а все десять. Постепенно наклон тропинки увеличивался, а сосны становились все реже и ниже, искривлялись и изгибались, все больше напоминая собой «Танцующий лес». Зеленые заросли сменялись песком и камнями, тут и там начинали проглядывать замшелые валуны, погруженные большей частью в землю.
Филипп знал, что идти осталось совсем недалеко. Он давно изучил каждый участочек, каждый миллиметр этой тропинки. И ненавидел ее всем сердцем. Не обращая внимания на накопившуюся усталость и тяжелое сбивающееся дыхание, Филипп ускорил шаг.
Наконец деревья расступились, и Филипп оказался на открытом, ровном, в несколько квадратных метров площадью, пространстве. Он добрался до этого треклятого утеса… Отсюда открывался завораживающий вид на верхушки деревьев, окаймлявших озеро под почти двадцатиметровым обрывом внизу, и простиравшиеся куда-то далеко-далеко за горизонт. Словно в бесконечную даль. Аккуратно приблизившись к самому краю, Филипп сел, свесив ноги вниз и, сделав глубокий вдох, закрыл глаза.
– Где же ты? Где? – прошептал Филипп, вслушиваясь в мелодию вечернего леса, несомую легким теплым летним ветерком: тихое пение птиц, шуршание крон, поскрипывание стволов деревьев, которые видели людей, что были до рождения Филиппа и увидят тех, кто будет после. – Неужели обиделся, глупенький?
Воспоминания бурным потоком хлынули в мысли Филиппа. Всю сознательную жизнь он его знал, присутствовал рядом. Они должны были еще столько всего пережить, столько всего преодолеть бок о бок! Почему я не пошел с ним… Эта мысль не давала Филиппу покоя с треклятого прошлого лета. Глаза начало щипать, по щеке скатилась одинокая слеза, задержалась на мгновение на подбородке и сорвалась вниз…
– Я не глупенький.
От раздавшегося за спиной голоса Филипп вздрогнул, открыл глаза, обернулся, стараясь как можно энергичнее вытереть все выступающие и выступающие на глазах слезы.
Со стороны леса к нему приближался мальчик четырнадцати лет, одетый в клетчатую байковую рубашку красного цвета, синие джинсы и белые брендовые кроссовочки, подаренные полтора года назад Филиппом. Он копил на них целых три месяца. У мальчика были точно такие же, как у Филиппа, черные топорщащиеся в разные стороны волосы, острые черты лица и слегка большеватый, хоть и без горбинки, нос.
– Знаю, прости. Конечно не глупый. Прости, что не пришел вчера. Я собирался, правда… Просто…
– Ничего страшного, я все понимаю. Правда. Как там папа… и мама?
Мальчик подошел к Филиппу и сел рядышком с ним точно также на край утеса. Филипп посмотрел на брата, тепло улыбнулся ему и принялся обо всем рассказывать.
– Чур я выбираю!
– Нет я!
– Ты вчера выбирал. Дай сюда пульт.
– И что, ты в «камень, ножницы, бумага» проиграл. Да и я старше, так что не спорь.
Двое мальчишек одиннадцати и семи лет рьяно, но шепотом – чтобы не встревожить прилегшую отдохнуть бабушку, – спорили друг с другом о том, какой канал с мультиками включить. Филиппу нравился ТНТ, по которому в дневное время школьных каникул крутили мультики телеканала Nickelodeon, с Джимми Нейтроном, Губкой Бобом и крутыми бобрами. Никите же – СТС, и в особенности «Люди в черном», «Осмосис Джонс» и «Скуби-Ду», кадры из которого промелькнули, пока мальчики случайно переключали каналы, борясь за пульт.
Братья сидели в небольшой комнате дедушки, продолжавшего и в почти восемьдесят лет ежедневно ходить на работу, – бабушка часто шутила, что он сначала женился на работе и лишь только потом на ней. Напротив ребят на тумбочке располагался квадратный и пузатый черный телевизор Daewoo, а они сами еле помещались на все уменьшавшемся и уменьшавшемся для них двоих из года в год диване. Перед братьями стояли подносы с двумя тарелками, доверху заполненные картошкой с мягкой курицей в таком вкусном соусе, который могла приготовить лишь только их бабушка, и покрытые расплавленным в микроволновке сыром; чашками с кофе с молоком и множеством сладостей: печеньем, шоколадными конфетами и даже леденцами «РотФронт» разных вкусов. Суп же они поели на кухне, пока бабушка готовила второе – после того, как братья, в очередной борьбе за пульт, перевернули поднос, поход к телевизору разрешался лишь с таким набором.
Наконец, сыграв еще раз пять в «камень, ножницы, бумага» и чуть ли не подравшись, ребята решили все же поступить «по-взрослому». Они отыскали самую свежую дедушкину газету и открыли, громко шелестя страницами, ТВ-программу на сегодня. После чего пришли к компромиссу, что сначала можно досмотреть серию «Скуби-Ду», так как по ТНТ шел не очень ими любимый мультсериал «Эй, Арнольд!», а затем переключить на «Губку Боба».
После просмотра мультиков – как проснется бабушка – их ожидала непродолжительная прогулка по Менделеевскому, затем ужин с вернувшимся с работы дедушкой, а после за ними должен был зайти отец. Несмотря на то, что они с мамой работали на одной работе и возвращались вечером вместе, мама к родителям мужа не приходила принципиально из-за очередной обиды, вновь выдуманной ею на пустом месте.
Братья сидели рядом друг с другом, энергично работая вилками, иногда пихаясь и стараясь выиграть себе побольше места. А впереди их ждала еще целая неделя школьных каникул и, казалось, целая жизнь.