На улице дождливо и промозгло, но все это неважно для Филиппа. Он поднимается по узкой извилистой тропинке все выше и выше. Филипп уверен, что знает этот путь как свои пять пальцев. Его не отпускает какое-то странное ощущение: он не помнит, чтобы надо было подниматься настолько долго и под таким большим наклоном… И вообще, зачем он идет туда? Почему? На мгновение Филипп останавливается как вкопанный – он не может ничего вспомнить. Как он оказался на этой тропе? Быть может, стоит повернуть обратно? Нет. Почему-то в его сознании отчаянно пульсирует мысль, что он должен идти и идти вперед. Мгновенно плотный лес вокруг исчезает, а Филипп стоит на каменистой площадке и смотрит на стволы деревьев, затылком ощущая, что позади что-то, что он должен увидеть. Должен повернуться… Но он не хочет. Страх наполняет его целиком, Филипп жаждет зажмуриться и лечь, свернуться калачиком – но как только он закрывает глаза, то тут же картинка меняется. Теперь он стоит лицом к краю утеса, а шагах в десяти от него, на самом краю – его брат Никита. Филипп хочет крикнуть ему, чтобы тот отошел, не стоял так близко, ведь там опасно! Но горло Филиппа словно сдавливают безжалостные ледяные пальцы. Он силится сделать вдох – и не может. Падает на колени, царапая пальцами горло. Ничто не помогает. Извиваясь, Филипп пытается подползти к брату, чтобы во что бы то ни стало отвести его от края. Кажется, что каждый метр он преодолевает целую вечность… И все же остается совсем немного – буквально несколько сантиметров отделяют его пальцы протянутой руки от щиколотки брата… как вдруг Никита оборачивается и смотрит на него сверху вниз.
– Ты виноват. И только ты.
После чего делает шаг в пропасть.
Филипп проснулся в холодном поту, на сбитой, видимо от его метаний из-за кошмара, кровати. Перед его глазами все еще стояла череда картинок из страшного сна: лицо брата, полное презрения и обиды, как он исчез в черной бездне. А в ушах пульсировали болью эти страшные слова: «Ты виноват».
Весь день у Филиппа буквально все валилось из рук и не клеилось. Он чувствовал лишь безмерную усталость и апатию. Половину дня он пролежал на кровати, не заставив себя подняться даже для завтрака. Милане он написал, что должен помочь отцу, потому не сможет встретиться, а также быть часто онлайн. Несколько раз он едва удержался от того, чтобы не схватить телефон и не набрать ее номер, чтобы рассказать, насколько ему плохо. Но каждый раз Филипп думал о том, что это до крайней степени расстроит Милану. А этого он совершенно не хотел… И надеялся преодолеть ту яму, в которой психологически оказался своими силами.
Примерно в три часа Филипп попытался сесть за книгу – но не смог написать ни строчки. В голове вяло проносились идеи и сцены, но даже они не формировались в слова, которые каждый раз словно ускользали. Решив хоть как-то взбодриться, Филипп принял упор лежа и сделал один подход, отжавшись двадцать раз. И больше не смог себя психологически заставить, хоть физически и совсем не устал. Подумал о футболе, что, быть может, было бы неплохо пойти на поле поиграть… И все же мысль лишь так и осталась мыслью.
Тем не менее вечером Филипп все же сумел собрать все свои силы в кулак и позвал Милану на вечернюю прогулку. Перед самым выходом, уже обутый и одетый, он с минуту стоял в центре коридора и смотрел в узкое зеркало над тумбочкой на свое отражение. Черные мешки под глазами, опущенные уголки губ и печальный взгляд… В одно мгновение его захлестнула ярость, и Филипп изо всех сил ударил сам себя по щеке. Отдышавшись, снова взглянул в зеркало. На щеке быстро появлялся красный отпечаток, потому Филипп сразу же начал придумывать оправдание, если Милана заметит. За секунду перед тем, как отвернуться от зеркала и выйти из дома, он вымучил из себя улыбку и попытался так и сохранять ее у себя на лице. Ради Миланы…
Вернувшись домой почти в десять часов вечера, Филипп застал отца лежавшим в своей кровати и читавшим книгу. По его глазам Филипп без лишних вопросов понял, что буквально за несколько минут до его возвращения отец плакал. Помимо этого, его взгляд был совсем уставшим, о чем Филипп поспешил спросить.
– Сегодня Лена за мной весь день ходила, – вздохнул Георгий Иосифович.
– Полную ересь несла, как обычно?
– Она… как-то вот странно. Волнуется за тебя. Все пыталась со мной посоветоваться, как тебя отговорить от поездки в Санкт-Петербург. Затем, когда я, разумеется, не согласился, просто валилась в бред сумасшедшего… Не знаю, как у нее получается умещать все и сразу.
– М-да. А ты как считаешь? – задал вопрос Филипп, который мучил его особенно сильно весь этот день.
– По поводу чего? – уточнил отец.
– Учебы в Питере.
– Это прекрасная идея, – уверенным голосом заявил Георгий Иосифович, отложив книгу, и изучающее посмотрел на сына из-под очков. – Ты же сам знаешь, я тебя долго направлял на это решение. Мне повезло, что Милана появилась в твоей жизни. Один я бы не смог подтолкнуть тебя к поступлению в ВУЗ. А я ох как этого хотел, правда… Поэтому, разумеется, я только лишь за!
Внезапно из кармана Филиппа громко заиграла мелодия звонка. Достав телефон, он увидел на экране надпись: «Мама».
– Она ведь не отстанет, да?.. – устало выдохнул Филипп, посмотрев на отца.
– Может быть, хочет извиниться?
– Вряд ли, – покачал головой Филипп, принял вызов и приложил телефон к уху. – Алё.
– Привет. Я решила тебе позвонить, чтобы еще раз сказать, что ты просто не имеешь права бросать меня, свою мать, совсем одну, когда…
Филипп, не произнеся ни звука, сбросил вызов и грустно улыбнулся отцу.