В понедельник поведение Филиппа в общении с Миланой оставалось точно таким же, как и на выходных. Потому в семь часов и сорок минут вечера – Филипп написал в очередном односложном ответе, что работает до восьми – Милана вышла из дома и направилась к кафе. Ее сердце сильно стучало, а все тело била мелкая дрожь. Чем ближе она была к кафе, тем все сложнее ей было строить в голове план на диалог с Филиппом. Что сказать, как только я увижу его? Или сразу перейти к обсуждению? Но какие слова подобрать… за весь день она так и не смогла придумать универсальной формулы, а теперь и все наметки казались какими-то глупыми и совершенно детскими.
Без десяти минут восемь Милана была уже практически на месте. На улице было слегка прохладно – за весь день солнце ни разу не вышло из-за плотных черных туч. Еще больше ухудшало погоду то, что с самого утра шел самый настоящий ливень, который так до конца и не закончился, преобразовавшись теперь в неприятный мелкий дождичек. С одежкой Милана ошиблась: на ней была лишь футболка с коротким рукавом и тонкие бежевые брючки, купленные родителями еще когда она училась в девятом классе. И теперь они здорово давили в бедрах, но другого надеть Милана не могла: что-то из ее гардероба было в стирке, а что-то совершенно не подходило для столь серьезного разговора.
Тем не менее идти в само кафе, в котором работал Филипп, Милана не хотела, боясь передумать увидев его, или же наоборот устроить «разборки» прямо при всех. Она так не хотела. Потому зашла в небольшой магазинчик погреться, а заодно купить пачку мятной жвачки, которую Милана часто жевала, когда нервничала – этим она заменила сигареты, которые чуть было не начала курить во время первой сессии.
Когда же девушка вышла из магазина, то увидела Филиппа, как раз выходившего из кафе. Сделав глубокий вдох и собравшись, Милана, не чувствуя никакой уверенности, направилась к нему. По идее он должен был пойти ей навстречу, так как именно по этому направлению находился его дом. Но вместо этого Филипп, низко опустив голову и как-то весь сгорбившись, поплелся совершенно в другую сторону – к лесу. У Миланы в голове пронеслась лишь одна мысль: «утес над озером». Ей хотелось окликнуть Филиппа, догнать или же просто развернуться и уйти, отложив разговор. Повинуясь, словно чьей-то чужой воле, Милана последовала за Филиппом, стараясь держаться на расстоянии, чтобы он ее не заметил.
Давным-давно она ходила по этой тропе в последний раз… Она была едва различима в сумерках, а Милане еще приходилось и следить за тем, чтобы оставаться вне поля зрения Филиппа. Потому пару раз она даже сошла с тропинки, окончательно промочив легкие джинсовые кеды об мокрую траву. Когда же трава сменилась песком и валунами, Милана поскользнулась на влажном камне и, упав на колено, сильно ушиблась – плоская подошва была совершенно непригодна для таких прогулок. Но девушка даже не вскрикнула, несмотря на то, что от боли ее глаза вмиг наполнились пеленой слез. Наконец она вышла на самую опушку соснового лесочка, и теперь, прячась за торчащим из земли валуном высотой с девушку, наблюдала, как Филипп подошел к самому краю утеса. В этот момент сердце Миланы словно сжали железные холодные пальцы, а сама она едва удержалась от того, чтобы не окликнуть его… Но Филипп просто сел, свесив ноги. Милана медленно выскользнула из-за валуна и сделала несколько шагов к Филиппу. Ветер донес до нее обрывки слов – Филипп разговаривал сам с собой:
– Никита, я… пойми…
Милана похолодела от ужаса. Совершенно потеряв контроль над своим телом, девушка делала шаг за шагом, не в силах остановиться и во все глаза смотря на Филиппа, который в самом деле говорил сам с собой, словно двумя разными голосами и интонациями. Чем ближе Милана подходила к нему, тем отчетливее слышала фразы этого странного и пугающего ее диалога:
– Но ведь ты обещал, что всегда будешь со мной! Обещал! – сказал чуть более высокий, детсковатый и словно кричащий голос.
– Я знаю… знаю, но ведь я не могу вечно оставаться здесь, в Менделеевском, – ответил ему обыкновенный, так знакомый Милане голос Филиппа.
– Почему?
– Потому что так нельзя, Никит. Кто я сейчас? Что я представляю из себя? Так не может продолжаться вечно. Неужели я и в сорок, и в пятьдесят лет буду стоять за кассой или собирать гамбургеры и жарить картошку во фритюре?..
Небо разрезала витиеватая молния, осветив треклятый утес и две фигуры, что были на нем. Через пару секунд раздался и оглушительный гром – обязательный ее спутник. Филипп, вздрогнув, заозирался и, обернувшись, застыл, увидев Милану в десятке метров от себя.
– Милана? Боже…
Филипп вскочил на ноги и сделал шаг по направлению к девушке, но та отпрянула, как будто была готова вот-вот убежать, сломя голову.
– Милана, прошу тебя… Я… я понимаю, как это все выглядит. Но дай мне, пожалуйста, возможность объяснить свою позицию… свой взгляд на эту ситуацию. Это надо обсудить, правда.
По щеке Миланы стекла слеза, за ней еще одна. Она не знала, как поступить. Одновременно ее охватывал и страх, и боль за Филиппа. И непонимание, что же ей делать? Уйти, бросить его? Она не могла… Милана боялась признаться в этом себе, хоть это и было очевидно, – но она влюбилась в Филиппа. Искренне и всем сердцем, чего с ней никогда не было раньше. Сделать вид, что ничего не было? Невозможно…
– Я прекрасно понимаю и осознаю, что Никиты больше нет. Я не сумасшедший, – тем временем продолжал говорить Филипп размеренным спокойным тоном, выставив вперед руку в успокаивающем жесте и стараясь как можно тщательнее подбирать слова. – И все же иногда меня тянет прийти сюда и сделать вид, что я говорю с ним… Мне становится так легче, правда. Когда все это произошло… Я не мог смириться. Все вокруг говорили, что нужно время. Что пройдет месяц, за ним другой – и станет легче. Но это была неправда. Боль оставалась все столь же сильной, а чем больше времени проходило, тем больше я скучал по нему. Мы ведь были не разлей вода, несмотря на разницу в возрасте. Всегда и везде вместе… Мне не с кем было обсудить ту боль, что терзала меня. С отцом? Он и сам еле выкарабкивался, я сделал бы только хуже. Лучше бы не стало меня – ему было бы легче… Неважно. Матери? Точно нет. Как и бабушке с дедушкой – им и так самим было ох как нелегко. В общем, абсолютно все души не чаяли в Никите. И всем было безумно тяжело… Я искал и пробовал разные варианты. Но не помогало ничто. Даже на кладбище меня совершенно не отпускала боль, наоборот усиливалась – хотя везде советуют, что надо приезжать, как бы «выговариваться». Был период, когда я приезжал чуть ли не каждый день – пытался что-то почувствовать, стоя у могилы и не сводя взгляда с написанного на ней имени брата, но… все тщетно. Я словно запирался внутри себя, накапливал все больше и больше боли, горя и отчаяния. Конечно я понимал и боялся того, что это не может продолжаться вечно – в какой-то момент я осознал, что нахожусь в шаге от самой настоящей депрессии. Тогда и решил прийти сюда, на этот треклятый утес… На место, где все произошло. Это было в конце ноября, когда прошли уже поминки и на сорок дней – многие знакомые и дальняя родня обещали, что после отпустит, станет легче, – да и еще месяц сверху. Сев вот также, на самом его краю, я долго размышлял. О том, что зря тогда уговаривал его пойти на эту чертову прогулку и о том, что всем было бы намного легче, случись что-либо со мной, а не с Никитой… И опять же для отца было бы так лучше – брат всегда умел подобрать нужные слова, утешить его во время истерик матери. А я… что я могу? И в какой-то момент я представил себе, если бы Никита был здесь, рядом… Что бы он мне сказал? Простил ли бы он меня? Я вспомнил черты его лица, когда… когда он в последний раз уходил из дома. Во что был одет в тот роковой день… И вдруг словно увидел его образ: мне стало так спокойно, так хорошо! В тот день я наконец сумел выговориться, скинуть с плеч все то, что мучило меня. Даже попросить прощения за то, что, уговорил его пойти на эту прогулку…
Вновь на заволоченном черными тучами небе мелькнула витиеватая молния, и теперь почти сразу же раздался удар грома. Ветер начал усиливаться, с силой раскачивая кроны недовольно шумящих деревьев. Дождевые капли все быстрее падали на землю и были готовы вот-вот перерасти в самый настоящий ливень. Но Милана стояла, не шелохнувшись, и молча слушала рассказ Филиппа: полный грусти, боли и отчаяния, которые и привели их к этой ситуации.
– Затем я приходил на утес раз в месяц, в те моменты, когда становилось совсем невыносимо. И никому не рассказывал о своем… «методе» попытки душевного успокоения. Старался приходить под самую ночь – но иногда мне все же мешали прогуливающиеся пары, ищущие романтики, и дети, не осознающие опасности игр здесь, – и я просто уходил, намереваясь вернуться на следующий день и вновь попытаться обрести покой на месяц. Так было до середины весны… Чем ближе была та пора, в которую все случилось, тем становилось тяжелее и тяжелее. К тому же Никита любил лето: его солнечные дни и тепло… В июне я приходил сюда уже раз в неделю. И так продолжалось до того дня, как ты подошла ко мне у кафе… в тот день мы провели прекрасный вечер вместе, как и во всю следующую неделю.
Филипп сделал еще один шаг, затем, замерев и помолчав с несколько секунд, еще – Милана не отпрянула. Тогда он подошел вплотную и, нежно взяв ее руки, теперь смотрел девушке прямо в глаза, продолжив свою абсолютно искреннюю исповедь.
– С тобой я стал счастлив. И чувствовал, словно виноват перед Никитой. Виноват в том, что могу быть счастливым – а он нет. Могу любить, а он нет… Изо дня в день я пытался бороться с собой, понимая, насколько эти мысли неправильны и разрушительны, но у меня ничего не выходило… а когда ты предложила мне поехать в Санкт-Петербург с тобой, я… – Филипп с несколько мгновений пытался справиться с образовавшимся комом в горле от всей той лавины эмоций, что испытывал в этот момент. – Я… не знал, как поступить. Копаясь в себе, я осознал, что испытываю к тебе настоящие и очень глубокие чувства. И хочу быть с тобой. Но произошедшая трагедия никак не отпускает меня… Я стал закрываться в себе и приходить сюда чаще, стараясь как будто договориться с Никитой, чтобы он простил меня. То есть на самом деле я хотел суметь простить себя, чтобы освободиться и уехать с тобой…
Закончив, Филипп опустил голову низко-низко и вновь сгорбился, словно казнимый на плахе, ждущий удара топором палача, который должен вот-вот обрушиться на его шею и прекратить все это. Но Милана молчала. По ее щекам стекали слезы, девушке до боли было жаль Филиппа. Но вместе с тем она не могла прийти в себя, не могла заставить себя сделать выбор. Что правильнее? Бросить Филиппа и забыться, окунувшись в свою жизнь и свои проблемы? Ведь так наверняка будет легче… Но чего хочет она сама?
– Милана, скажи хоть что-то… прошу тебя, – прошептал Филипп, смахнув со щеки девушки дорожку от слез и нежно обнимая ее. – Ты вся промокла… Можешь простудиться. Пойдем в город, погреемся в кафе, оно должно еще работать…
– Я не могу в таком виде, – проговорила Милана, словно очнувшись от оцепенения. – И домой не могу сейчас…
– Можем пойти ко мне, правда там отец, но он не будет против, – предложил Филипп, нежно уводя Милану в сторону тропинки, ведущей обратно в Менделеевский.
– Нет.
– Тогда… Я забегу домой, возьму ключи от фордика. И мы погреемся в машине. Заодно ты скажешь все, что думаешь… я приму любое твое решение, правда. Только пойдем, пожалуйста.
Милана молча кивнула, и они начали спускаться, уходя с утеса. Подходя к первым соснам, Филипп на мгновение обернулся – с самого края им вслед ничего не выражавшим взглядом безмолвно смотрел Никита.
Спустя некоторое время Филипп и Милана сидели на передних сиденьях в машине. Филипп выкрутил переключатель печки до максимума, включил подогрев сидений и кондиционер, чтобы подсушить воздух и, следовательно, их промокшую до нитки одежду. Теперь он сидел, сцепив пальцы, и сосредоточил всё внимание на них, чтобы не смущать Милану, которая переодевалась в его вещи. Их Филипп догадался захватить из дома, когда поднимался за ключами. По стеклам и крыше барабанил самый настоящий ливень, иногда все вокруг ослепляла вспышка молнии, отсвет которой пробивался даже сквозь запотевшие окна.
– Ты… согрелась? – спросил Филипп, прервав гробовое молчание, царившее между ними с тех пор, как они спустились с утеса.
– Да. Спасибо.
– Хорошо…
Милана, надев последней черную толстовку, которая была ей великовата в плечах, откинулась спиной на сиденье, обхватила себя руками и громко выдохнула, собираясь с мыслями.
– Филипп… Как ты был искренен со мной, я буду также искренна. Произошедшее с твоим братом – это, безусловно, страшная трагедия. Но ты не должен из-за этого обрубать свою жизнь. И в случившемся нет твоей вины! Но я понимаю твои чувства и эмоции. С ними сложно, но нужно справляться. Я вижу лишь один путь, который предложу тебе. Если ты не согласишься – я выйду из машины, и мы больше никогда не увидимся. Иначе я не смогу, понимаешь?
– Да… – прошептал едва слышно Филипп.
– Во-первых, завтра же мы подадим документы в институты Санкт-Петербурга. В какие захочешь, и по любым направлениям – но подадим. Во-вторых, мы будем вести работу над твоим состоянием и настроением. Самому в такой ситуации справиться сложно, понимаю. Потому обратимся к психологу. Попытаемся найти специалиста в окрестностях Менделеевского до конца лета, а после поищем и в Питере. Наконец, в-третьих, ты должен пообещать мне, что будешь честно говорить о том, что чувствуешь и о чем переживаешь, ладно? Не утаивая ничего. Решение за тобой, Филипп.
– Хорошо, – не раздумывая, ответил Филипп. – Я буду стараться, правда. Ради тебя, Милана. Ради нас.