Милана с родителями вернулась домой только к одиннадцати часам вечера. В дороге они провели в сумме под восемь часов, дважды заехав на заправку, где перекусывали французскими хот-догами с кофе. Тем не менее время пролетело практически незаметно: за разговорами, прослушиванием музыки по выбору Алины Владимировны и аудиокниги Анджея Сапковского «Последнее желание» из цикла про Ведьмака Геральта из Ривии, выбранного уже Игорем Степановичем. А последний отрезок путешествия длиной часа в полтора девушка и вовсе проспала, скинув кроссовки и улегшись, подогнув ноги, на задних сиденьях. Потому, когда они припарковались на свободное место недалеко от подъезда, Милана выбралась из машины на едва послушных ногах, а вокруг все плыло, словно в тумане.
Лишь войдя в свою комнату и сходу упав на застеленную кровать прямо одетой все в ту же футболку и шорты, в которых ехала в машине, Милана вспомнила, что не отписалась Филиппу. Потому, медленными и такими вялыми руками, она достала телефон из кармана и, упершись подбородком в подушку, написала Филиппу: «Мы приехали. Сейчас вот только домой зашли». И после отправила еще одно сообщение: «У тебя как дела?».
В момент, когда у Филиппа в кармане завибрировал телефон, уведомлявший о пришедшем сообщении, он уже почти час бродил по улицам Менделеевского, несмотря на все также накрапывающий, а иногда и усиливающийся дождь. Он никак не мог справиться с распиравшими изнутри эмоциями. Одновременно сожалел о том, что сделал, винил себя, что оставил отца один на один с матерью и, наконец, в нем не утихали все те же злость вперемешку с яростью по отношению к маме. Когда он посмотрел на экран телефона и увидел сообщение от Миланы, то не хотел отвечать. Потому как не мог позволить себе портить настроение девушке. К тому же Филипп помнил, как она была счастлива, что отправится в – хоть и непродолжительное – путешествие с родителями. А написать что-нибудь оптимистичное он психологически не смог себя заставить, особенно в ответ на вопрос о том, как у него дела. Но неловким движением пальца, когда тянулся к кнопке блокировки экрана, Филипп открыл диалог, тем самым оставив пометку, что прочитал сообщение.
– Твою мать! Черт! – в сердцах выпалил Филипп, воздев глаза к безответному небу.
После чего крепко зажмурился и, делая медленые вдохи и выдохи, сумел немного взять себя в руки и быстрыми движениями пальцев напечатал ответ:
– Рад, что все хорошо. Давай поговорим завтра, тут небольшая неурядица в семье…
– Что-то серьезное? – сразу же пришел ответ от Миланы. – Может быть, тебе нужна какая-нибудь помощь?
Сердце Филиппа словно кто-то сжал железной рукой – по всему его телу прошла волна злости. Почему она не может оставить меня в покое? Я же написал, что лучше поговорим завтра! Но, понимая, что и эта злость, и мысли по отношению к Милане несправедливы, Филипп вновь взял себя в руки.
– Немного повздорили. Градус конфликта перешел через край, и теперь я хожу, выдыхаю. Чуть попозже позвоню отцу, узнаю, соизволила ли она уйти наконец.
– Давно бродишь?
– Час где-то.
– Давай я присоединюсь, – предложила Милана и следом отправила еще сообщение. – Быстро переоденусь только. Через минут пятнадцать у ДК, подойдешь?
Несколько секунд Филипп размышлял, как было бы лучше поступить, постукивая задней крышкой телефона по ладони. С одной стороны, ему не хотелось, чтобы Милана видела его таким. Но с другой – ему было очень одиноко. И в глубине души он был совсем не против увидеться с ней. Филипп хотел этого все выходные и на самом деле очень соскучился по ее улыбке, таким выразительным серо-зеленым глазам… Предпочитавший всегда рассуждать объективно, Филипп постарался поставить себя на место Миланы. Как бы он поступил, если бы она написала поздней ночью о ссоре в семье? Притом столь серьезной, что она уже целый час бродила бы по улицам совсем одна, стараясь прийти в себя? Конечно же предложил помощь… И расстроился бы, почувствовал себя ненужным, в случае ее отказа. Потому Филипп написал сообщение, в правильности которого был совершенно уверен:
– Да, хорошо. Спасибо.
Моментально натянув джинсы, направляясь в коридор, на ходу переодев схваченную со спинки стула футболку и схватив джинсовку, висевшую в коридоре, Милана обула, не перешнуровывая, кеды и выскочила из квартиры. Прикрывая входную дверь, она крикнула вышедшему из комнаты на звуки возни отцу, что отлучится ненадолго. После, оказавшись на улице, Милана чуть ли не бегом направилась к дому культуры и не сбавляла темпа, несмотря на уставшие после прогулок по Ярославлю и затекшие в машине мышцы ног.
Запыхавшаяся и совершенно выбившаяся из сил, Милана наконец добралась до назначенного места встречи. На ступенях Дома культуры она увидела сидящую одинокую фигуру, совсем поникшую, с низко опущенной головой.
– Привет, – сказала Милана, приблизившись.
– Привет.
Филипп поднял голову, и сердце Миланы защемило от жалости. Карие глаза были печальнее, чем обычно, голос тих и совершенно безэмоционален. «На нем просто лица нет», – подумала Милана, усаживаясь рядом.
– Расскажи мне, что произошло. Пожалуйста, – попросила девушка, нарушив повисшее на пару минут молчание.
– Мы с отцом вечером съездили на кладбище. Посетили могилу Никиты, – Филипп решил ничего не утаивать и рассказать все как есть. Не опуская даже неприглядные моменты произошедшего. – А после дома обнаружили маму, решившую нас навестить. Она не звонила нам, не спрашивала, хотим ли мы, есть ли у нас силы, в конце концов, можем ли мы в принципе провести с ней время. Или что еще. Она так всю жизнь всегда делала. Раз она решила, значит так и будет – и точка… А мы не могли, выжатые психологически… И так мне всегда безумно сложно разговаривать с ней спокойным голосом после всего того, что она творила… Я тебе рассказывал лишь самые мелочи. Верхушку этого треклятого айсберга. Не могу ее простить. Особенно за то, что трепала нервы Никите, когда все могло быть хорошо. Черт, да все вообще могло быть иначе… Неважно. В общем, хоть сначала общение и было напряженным, но проходило вполне неплохо. На отвлеченные темы, простые будничные вопросы «как здоровье» там, «как работа». А потом она спросили, где мы были. Разумеется, в приказном тоне. И понеслось…
Филипп умолк на несколько секунд, собираясь с мыслями. Милана же сидела, не произнося ни звука, боясь того, что Филипп остановится и перестанет рассказывать. Снова замкнется в себе, и кто знает, удастся ли ей вновь вывести Филиппа на столь откровенный разговор о его мыслях и чувствах.
– Крики, ор. Она еще и умудрилась обвинить отца в смерти брата… И у меня перещелкнуло что-то в голове. Я решил забрать у нее ключи от нашей с отцом квартиры. Чтобы она не могла вот так являться, когда захочет, и трепать нам нервы. Склока переросла в то, что она сильно толкнула отца… – Филипп закрыл глаза, сделал глубокий вдох и рассказал самый нелицеприятный момент ссоры. – И я дал ей пощечину.
Милана, все также не сказав ни слова, обняла Филиппа, прижавшись щекой к его плечу.
– Я понимаю, насколько это все ужасно звучит, правда. Но просто… не знаю. Как же мне все это надоело, – признался Филипп. – Почему в жизни обязательно нужно, чтобы кто-то вставлял палки в колеса даже тогда, когда и так все очень и очень плохо. Как она не понимает, что таким методом не налаживает наши отношения, а наоборот с каждым разом все расширяет и расширяет пропасть. Человек же должен всегда анализировать: если я поступил таким образом, а оно не сработало, то попытаюсь действовать иначе. Разве нет? А она просто раз за разом делает одно и то же. Одно и то же, ни разу даже не попытавшись хотя бы чуть-чуть изменить свою модель поведения… Помню фразу: «Безумие – точное повторение одного и того же действия в надежде на изменение»… Черт с ней. Не могу я в этом Менделеевском.
– Быть может, тебе стоит уехать? Мы могли бы поехать в Питер вместе. Подадим документы… сейчас можно сделать все дистанционно – пока что не отменили такую возможность после ковида, – предложила Милана, заглянув Филиппу в глаза.
– Я… – он отвернулся, стараясь собраться с мыслями. – Я не знаю… Оставить здесь отца один на один с матерью. После смерти брата я еле вытащил его из пристрастия к бутылке. Надо… надо будет мне поговорить с ним. Хорошо?
– Да, конечно, – Милана была слегка разочарована, но постаралась не подавать виду. К тому же в ней не угасла надежда до конца лета уговорить Филиппа продолжить учебу в одном из университетов Санкт-Петербурга – ведь тогда они могли бы уехать в конце лета вместе.
Они еще немного посидели на ступеньках, болтая о всяких мелочах. Милана рассказала Филиппу о поездке, закончив повествование предложением как-нибудь и им вместе выбраться куда-нибудь. После чего Филипп проводил ее до дома и даже до самой двери в квартиру, так как время было уж слишком позднее. А Филипп чувствовал вину за то, что Милана потратила на него последние силы после долгой поездки. Да еще и ради того, чтобы выслушать его негативные эмоции и поддержать. И был на самом деле очень признателен девушке за это.
Оставшись наедине с собой, Филипп медленным шагом шел к теперь уже своему дому, не переставая думать о предложении Миланы уехать из Менделеевского. В глубине души он очень хотел этого. И отец не раз уговаривал его сделать это… К тому же Филипп точно знал, что отец не сопьется – после смерти Никиты это была недолгая слабость, длившаяся всего неделю. Совсем другое тяготило Филиппа и, казалось, навсегда привязало его к Менделеевскому. В его голове отчаянно пульсировала лишь одна мысль: «Как видеться с братом, если уехать как можно дальше от Менделеевского и треклятого утеса над озером?»
Дома он поговорил с отцом. Узнал, что, разумеется, со здоровьем матери – по крайней мере физическим – все было просто прекрасно. Как только Филипп ушел, она преспокойно вскочила на ноги и продолжила обвинять Георгия Иосифовича во всех грехах человеческих. И нечеловеческих тоже. А затем ушла, напоследок вновь напутствовав своего мужа, чтобы он «решил проблемы их семьи». Также Филипп, чувствуя вину и видя грустные глаза отца, пообещал, что впредь будет стараться сдерживаться.
– Сам же понимаешь, мы могли спокойно посидеть, выпить кофе. Поговорить. И она скоро ушла бы… без ссоры и криков. Просто не обращай внимания на эти выпады – ответил бы, что гуляли там или машину мыли. Ну такой у нее характер, она не может спросить мирно… Конечно ей обидно сидеть там одной. И больно, ведь и она потеряла… сына… – сказал Филиппу Георгий Иосифович.
– Она там одна не потому, что все такие вокруг мрази ее бросили ни с того ни с сего. Сама к этому привела, закатывая ежедневно истерики. И даже ночью. Мы все слышали с Никитой – как по ночам ты шел спать на кухню, а она бежала за тобой, обещая, что не будет больше. А потом ты снова шел на кухню, и так раз за разом.
– Это все так, но согласись, что без конфликтов и, разумеется, рукоприкладств, все было бы намного лучше. И ты сам бы сейчас чувствовал себя лучше.
– Я согласен. Правда постараюсь сдерживаться. Как бы не ненавидел ее… – еще раз пообещал Филипп и, пожелав отцу спокойной ночи, ушел в свою комнату, где его вновь одолели воспоминания и боль от утраты той прекрасной поры, когда их семья была вместе. И когда все были.
По всей квартире раздавались стуки пластмассовых мечей, дополняемые иногда вскриками и тяжелым дыханием запыхавшихся детей. Эти мечи им привез еще полгода назад из командировки в Санкт-Петербург Георгий Иосифович, наткнувшись на них в магазине детских игрушек в Гостином дворе.
– Ай, блин! – внезапно вскрикнул Никита, схватившись за большой палец правой руки. – Стой-стой!
– Что такое… по пальцу, да? – бросив свой меч на пол, подбежал к брату Филипп.
– Ага… Прямо зазубриной.
Из царапины появилась капля алой крови. Братья пошли на кухню, где Никита теперь держал руку под струей холодной воды из-под крана, а Филипп доставал из холодильника зеленку и смачивал ею ватку.
– Будет щипать, но буквально пару секунд, – предупредил Филипп брата и приложил ватку, дезинфицируя ранку. После чего обмотал палец лейкопластырем.
Филиппу четырнадцать, Никите уже целых десять лет. Но Филипп все также сильно волновался за брата, поэтому и проводил «лечение» сам. К тому же он прекрасно знал, насколько больно получить этим пружинистым пластиковым лезвием, испещренным зазубринами после их многочисленных сражений, в которых было лишь одно правило – нельзя бить по голове.
– Вроде отпускает. Я неудачно гарду подставил, вот и съехало прямо по пальцу, – принялся успокаивать брата Никита, стараясь сдерживать подступившие от боли к глазам слезы. – Давай чуть передохнем и продолжим, а?
– Передохнем, а потом что поделать – Дайрис проиграл Эйгорну. И возьмет его в плен, чтобы отвезти к своему отцу-королю Керефорта и добиться его расположения. А заодно и получить очки для присвоения звания главнокомандующего армией.
– Нечестно! Это же всего лишь палец! Надо переиграть дуэль, – возмутился Никита.
– Ранение всего лишь пальца, но на правой же руке. А ты правша. Можем продолжить дуэль, но тебе придется держать меч в левой руке.
Никита крепко задумался, нахмурив брови и недовольно смотря большими карими глазами на свой начавший немного опухать палец. Он, как и брат, был ярко выраженным правшой и понимал, что одолеть Филиппа левой рукой у него не получится: он лишь получит новые ранения, из-за которых Дайрис станет слабее и надолго лишится возможности влиять на ход их совместной истории.
– Хорошо, Дайрис вынужденно сдается в плен. Но его друзья Ферен и Мойвиль не бросят своего друга и принца. Разработав план, они попытаются вызволить Дайриса из темницы в столице Керефорта!
– Ладно. Ставь чайник, я пока прокручу в микроволновке хлеб с сосисками… и сыром, как ты любишь. Масло немного еще добавить?
– Ага!
Братья быстро поели, после чего вновь вернулись к игре. Они с малых лет обожали выдумывать истории, прорабатывать своих персонажей и развивать их. Неважно, было ли это фэнтезийное государство, погруженное в войну и полное внутренних распрей, или же мир Дикого Запада, в котором развивалось противостояние шерифов и бандитов. Иногда они даже воображали себя героями из «Гарри Поттера» или «Властелина колец».
Каждый будний день, возвращаясь из школы, – если, разумеется, не было кружков, футбола или еще чего-то, – они устраивали поединки на мечах, пистолетах с резиновыми пульками. Даже несколько раз стреляли друг в друга из луков, сделанных Георгием Иосифовичем из веток орешника и лески вместо тетивы. Конечно же он не знал, что его поделкам будет найдено такое применение, иначе, скорее всего, как можно быстрее переломил бы луки об колено и выбросил. Правда, все обходилось без травм, так как тот, в кого стреляли, обязательно прикрывал голову и тело подушкой. Да и стрелы – собранные в лесу палки – летели не очень, слава богу, хорошо. В итоге, обои на стенах в длинном коридоре – идеально подходившим для игр и соединявшим как раз комнаты братьев и туалет с ванной, – были порваны и процарапаны «лезвиями» пластмассовых мечей, пронзены неудачно вылетевшими стрелами. Чирки были видны и на деревянных дверях.
А также зачастую вечером, после ужина за просмотром какого-нибудь фильма с родителями, вернувшимися с работы, братья, чтобы сильно не шуметь, могли часами играть в комнате Филиппа, так как она была больше, в лего, придумывая сюжеты для игрушечных человечков.