Филипп солгал Милане о том, что будет работать до поздней ночи в воскресенье. Ровно в семь часов вечера он вышел из кафе, держа в руках два бумажных стаканчика с кофе глясе, и направился к фордику, припаркованному на стоянке для посетителей. За рулем сидел его отец.
– Ты как, готов? – спросил Филипп, садясь на пассажирское сиденье и ставя один кофе в подстаканник ближе к отцу. – Здесь без сахара. Как ты любишь.
– Да… Спасибо, – едва слышно ответил отец, и быстрыми движениями утер слезы, наполнившие покрасневшие глаза.
– Может быть, я сяду за руль?
– Нет…
Они молча выехали со стоянки, проехали по улочкам Менделеевского и затем десять минут все также в полной тишине ехали по шоссе, отдаляясь от города. Отец шмыгал носом и часто вытирал все выступающие и выступающие на глазах слезы.
– Поворот, отец! – воскликнул Филипп, заметив, что они вот-вот проедут нужный съезд.
– Да, точно… да.
– Точно нам не поменяться?
– Все хорошо, правда.
Теперь они ехали по едва освещаемой редкими фонарями дороге, огибавшей крюком низкий решетчатый забор, за которым простилалось кладбище. Филипп старался не смотреть на него, но взгляд словно примагничивался к, казалось, бесконечным рядам надгробий и крестов.
– Я нашел, – неожиданно сказал отец.
– Нашел? Что нашел?
– Сегодня пораньше с работы уехал, чтобы, пока Лена в институте, поискать все же этого мышонка… Пипу, как… как он его называл.
– Понял… Это хорошо, – ответил Филипп, чувствуя, как где-то внутри него будто упало сердце.
Он помнил, как Никита получил Пипу. Можно сказать, отвоевал. У Филиппа был День Рождения, ему исполнилось восемь лет. А Никите было четыре годика. Вечером к семье Левиных в гости забежали их старые друзья, принесли очень вкусный торт и неказистую игрушку размером в полторы-две ладони. Это был серый мышонок с круглыми, синими изнутри, ушками, двумя торчащими ножками и ручками, расставленными в стороны. Когда игрушку подарили Филиппу, Никита, на едва державших его маленьких ножках, подошел к брату, выхватил мышонка и убежал в дальнюю часть квартиры, не переставая выкрикивать одну и ту же фразу: «Мой Пипа, мой!». Филипп оставил игрушку брату, несмотря на то, что это был подарок ему на день рождения…
– А где… где все же нашел? – шмыгнув носом, но стараясь как можно скорее взять себя в руки, спросил Филипп. – Я вроде везде искал, ведь и не один раз.
– В шкафу в его комнате. На самом дне туго завязанного пакета с игрушками лежал. Видимо, Никита хотел взять с собой, когда мы сбегали в отдельную квартиру от бесконечных истерик Лены. Но не хватило рук на этот пакет. Он же тогда буквально все с собой утащить хотел. Даже те камни с отпечатками ракушек в рюкзак сложил, что вы с ним находили в ручьях в лесу… Спасло, что лямки рюкзачка не выдержали, а то ведь потащил бы.
Теперь же они шли бок о бок с отцом по песчаной дорожке меж рядов надгробий, неся на могилу брата потертого и потемневшего от времени мышонка Пипу. С неба, затянутого черными тучами, моросил мелкий дождичек, готовый вот-вот перерасти в ливень – но отец с сыном не замечали этого.
Филиппа вновь охватила апатия, безмерная усталость и слабость. Он делал один шаг за другим с огромным усилием воли. Хотелось заплакать, зарыдать во весь голос – но организм совершенно не слушался. Мимо проплывали надгробья, на многих из которых висели фотографии людей… Позирующих, улыбающихся… людей, которые жили, дышали, ели, разговаривали, ходили. О чем-то мечтали. А теперь все мертвы. Филиппу хотелось закрыть глаза, не видеть ничего вокруг себя. Но веки тоже не слушались… Внезапно в сознании Филиппа всплыли воспоминания дня похорон. Когда вместе с родными и близкими они шли по этой же дорожке к месту захоронения. А Филипп нес пакет с увесистой урной, в которой теперь всегда должен был храниться прах его младшего брата… Он изо всех сил старался отмести эти скребущие душу мысли, спрятать их в некий воображаемый сундук и захлопнуть крышку – но ничего не получалось. От этого бессилия на первое место вышла единственная эмоция, которая была способна освободить Филиппа от терзающих его мыслей. Злость. Злость на эту жизнь. Жизнь, которую так любил Никита. Почему те, кто хочет умереть, живут? Живут и те, кто творит изо дня в день зло другим людям… живут и психопаты-маньяки, и наркоманы, готовые продать своего ребенка за очередную дозу. До глубокой старости живут те, кто не приносит в этот мир ничего, кроме злости, разрушения и сплошного недовольства в эту самую жизнь. А Никита мертв… Никита, радовавшийся каждому новому дню, не сделавший абсолютно никому ничего плохого и подававший огромные надежды. Где же справедливость? Какой смысл жить честно, пытаться быть хорошим человеком? За что эта трагедия мне, отцу, матери?..
Они остановились напротив таблички, указывавшей на нужный ряд. Протиснулись меж могильных участочков и вышли почти к самому забору кладбища, остановившись у невысокого надгробья, на котором был изображен рисунок Балтийского моря, которое так любил Никита, и написано:
Никита Георгиевич Левин
13.09.2009 – 24.08.2023
Филипп смотрел на эту надпись и не мог поверить. Сколько раз он видел имя брата, произносил. А теперь оно отпечатано на этом черном безжизненном камне… Прошло столько времени, а в голове Филиппа все равно никак не укладывалось, как это возможно… Никита прожил всего четырнадцать лет! До дня рождения оставалось чуть меньше каких-то трех недель…
– Я положу, ты не против? – спросил отец, также, как и Филипп, не сводя взгляда с надгробья.
– Да-да, конечно.
Они простояли некоторое время в полной тишине, каждый погрузившись в себя. В какой-то момент Филипп взглянул на отца. Тот словно вмиг постарел на десяток лет, осунулся, по левой щеке медленно сползала одинокая слеза. Филипп пытался придумать, что сказать правильное, хотел как-то утешить отца, приободрить – что угодно… Но правильные слова просто-напросто не приходили на ум. А в сознании пульсировала лишь одна мысль: «А вот Никита бы смог подобрать нужные слова… Смог бы сделать так, чтобы папе хоть на толику, но стало легче. Лучше бы он был жив вместо меня…»
– Никита бы точно одобрил… наш выбор. Что не у прохода выбрали место, не у всех на виду. А здесь, у забора… – прошептал едва слышно отец.
– Да. Он не любил быть на первых ролях. Как и я, всегда в тени любил оставаться… – Филипп почувствовал, как сердце прорезало жгучее чувство вины. Это ведь он уговаривал брата не сидеть дома взаперти, а тянуться к сверстникам, выходить гулять. И всё же уговорил его пойти на последнюю прогулку, во время которой Никита с друзьями отправился на проклятый утес над озером.
– И тихо здесь, хорошо… Недалеко железная дорога – слышен гул поездов. Пусть представляет, что вот-вот отправится в новое путешествие… Ведь он так любил путешествовать, открывать что-то новое…
– Да, – ответил Филипп едва слышно.
После чего они вновь несколько минут помолчали, позволяя давящей тишине окутать их, унести вглубь пожиравших остатки хоть какого-то счастья мыслей. Наконец Филипп не выдержал и, взглянув на отца, произнес:
– Пойдем, наверное, потихоньку?
– Пойдем.
Путь обратно к машине был легче. Словно какая-то часть горя и обиды на жизнь остались там, у надгробья. Только Филипп знал, что все это вернется позднее. Вернется с утроенной силой до следующего раза.
– Ты не думал подать документы в какой-нибудь институт? – неожиданно спросил Георгий Иосифович. Эту тему он поднимал не раз, веря, что так было бы лучше для психологического состояния сына, и волнуясь за его будущее.
– Пап, ну как я уеду? Оставлю тебя одного? Еще и с этой… она же совсем тебя заклюет, – шаблонно ответил Филипп.
– Просто пока результаты по ЕГЭ еще действуют. И тебе будет проще влиться. С твоим умом, я уверен, что ты быстро…
– Давай не будем об этом, – вновь отмахнулся Филипп. – Я подумаю, обещаю. Но скорее всего через годик или два.
– А если еще и службу в армию с плоскостопием опять вернут? Тогда аннулируется белый билет…
– Как будет – так будет. Не хочу пока что ничего загадывать.
Чтобы сдержать несправедливо нахлынувшую на него злость на отца – за то, что он поднял эту тему, – Филипп достал из кармана телефон и прочел сообщения от Миланы. Она уже была на полпути к Менделеевскому, кидала Филиппу фотографии из Ярославля и рассказывала о том, как она с семьей хорошо проводит время. Впервые где-то глубоко внутри Филиппа кольнула зависть. Ведь раньше они очень много путешествовали всей семьей… Но он отмел все эти черные и несправедливые мысли, постаравшись ответить как можно более радостным тоном.
– Надо будет мне сегодня позвонить бабушке, – произнес Филипп, когда они уже садились в машину.
– И я уже давненько не звонил… во вторник, правда, заходил в гости, – Георгий Иосифович глубоко вздохнул. – Тяжело, конечно. И у самого сразу воспоминания в голове роятся, и мама… Такой вот «подарок» вышел на восемьдесят шестой год жизни. Ей явно хочется выговориться, обсудить свои мысли и чувства. И понимаю все, она же, по сути, дома целыми днями. Большей частью одна, наедине с этим горем – она ведь очень-очень сильно любила Никитку… Изредка выйдет по улице пройтись хотя бы полчасика. Не знаю, как быть. Но мне очень тяжело… Даже отцу завидую – я не могу так с головой в работу уйти, а он прямо как в молодые годы в нее вцепился. Но оно и к лучшему в такой ситуации, наверное…
– Сегодня позвоню, не волнуйся. А тебе после нашей сюда поездки лучше будет выдохнуть и отдохнуть…
Но в этот вечер отдохнуть ни отцу, ни Филиппу не удалось. Припарковавшись, они все такие же понурые и витающие каждый в своих мыслях поднялись на десятый этаж, прошли через общий коридор мимо наваленного соседями хлама и, подойдя к двери квартиры, обнаружили, что она не заперта. Мигом распахнули дверь и увидели женские туфли на коврике и сумку из кожи настоящего питона, которую отец покупал в подарок жене когда-то давным-давно. А в дверях кухни стояла мама Филиппа, поджав и без того тонкие губы, сложив на груди руки и попеременно переводя взгляд то на отца, то на сына, пока те стояли в коридоре.
– Мне с двумя ложечками сахара, пожалуйста, – попросила Елена Алексеевна, поглаживая Инди, находившегося теперь вместе с ней на диванчике. Тогда как Георгий Иосифович сидел на стуле по другую сторону стола, а Филипп наводил кофе, стиснув зубы и изо всех сил стараясь молчать. – Я так по вам соскучилась! Да, Инди? С Гошей мы, конечно, видимся каждый день на работе, а вот с тобой, Филипп…
– Угу, – промычал в ответ Филипп, расставляя кружки и усаживаясь на стул, стоявший рядом с отцом и делая вид, что не заметил, как мама подвинулась, освобождая ему место на диванчике.
Филипп разом испытывал целый клубок переплетенных и совершенно, казалось, не сочетаемых эмоций. Перво-наперво это была ненависть – самый толстый слой. Он злился на то, что, когда у семьи, несмотря на все мировые потрясения, было все более или менее хорошо, именно мама придумывала какую-то проблему, после чего по ней закатывала дома истерику за истерикой. И портила нервы Никите… ведь если Филипп научился не обращать внимания на вечные мамины угрозы рассказать все-все отцу и бабушке с дедушкой о том, какие они все ужасные и мерзкие, то Никита раз за разом принимался буквально умолять мать не делать этого. Вместе со злостью Филипп испытывал к матери жалость и сострадание – ведь она потеряла младшего сына и переживала ту же самую трагедию, что и Филипп с отцом. Здесь же теснилось и омерзение. Елена Алексеевна еще до трагедии начала выглядеть сильно старше своего возраста и обрюзгла, руки были все в царапинах: в какой-то момент она начала натурально раздирать их для того, как она говорила, чтобы убрать выступавшие старческие пигментные пятна. А одета она была в старые уже изношенные вещи, несмотря на то, что Георгий Иосифович очень часто приносил ей обновки. Даже эта сумка из питона, которую одну-единственную носила Елена Алексеевна изо дня в день, на самом деле была одной из десятка, подаренных когда-то мужем. При этом каждый раз схема была однообразна: в магазине Елена Алексеевна находила вещь, которая ей понравилась, даже могла примерять ее и долго-долго раздумывать над размером и в принципе брать или не брать. Но после она всегда отказывалась от покупки, ссылаясь на то, что зачем лишний раз тратить деньги – ведь и так все, что нужно, есть. После чего через день или максимум два Георгий Иосифович приносил домой эту самую вещь нужного размера, а вместо благодарности получал очередную порцию обвинений в растрате семейного бюджета на пустяки. И под конец вывод, что лишним, конечно, не будет, но все равно тратить деньги не стоило.
Наконец, запрятанная где-то в глубине этого клубка и затухавшая все сильнее, хранилась и любовь к матери, которую когда-то Филипп испытывал также сильно, как и ко всем своим родным. Какое-то время даже тогда, когда их семья раскололась, Филипп был готов идти с матерью на контакт, готов был и поддержать воссоединение семьи, если бы в какой-то момент так и не наступавшей ремиссии Елена Алексеевна осознала и признала, что была неправа. Согласилась бы обратиться к специалисту за помощью… Когда-то все можно было исправить. Но после смерти Никиты дороги обратно уже не было. Ведь она никогда – как бы сильно не хотела – теперь не сможет попросить прощения за все сказанное и сделанное перед братом…
– Как у тебя на работе, все хорошо?
– Да, вроде помаленьку.
– Это отлично. Да, отлично. Сейчас такое время, сам понимаешь… мало ли, что будет с деньгами у нас с отцом на работе, поэтому хорошо, что ты можешь сам себя прокормить. И нам с отцом сможешь помочь, если что, – сказала мама, утвердительно кивнув головой и сделав глоток кофе, налитого Филиппом.
Филипп подумал про себя о том, что с детства слышал эти россказни о том, что вот завтра может быть совсем плохо. При том что работавший всю жизнь на двух работах отец – в институте и фрилансером-программистом – всегда поддерживал статус семьи на таком уровне, что они могли позволить себе круиз на теплоходе и поездки в Калининград, Москву, Санкт-Петербург. Да и в принципе почти по всей России. Даже заграницу могли выезжать в страны Европы – пока она была открыта. Его бесило это вечно преувеличенное матерью волнение за день завтрашний. Особенно в совокупности с такими противоположными заявлениями, как «отец виноват во всем и оставил семью без копейки за душой» и «отца надо беречь, мы должны быть ему благодарны». Все это могло быть сказано в один и тот же день вместе с очередным послерабочим полосканием отцу мозгов о том, какой он никудышный и какие у него садисты-родители… теперь и Филипп в ее мировоззрении одновременно был «ничего не понимающим маленьким мальчиком» и «мужчиной, способным прокормить себя и своих родных».
– Где вы были? Я ждала здесь почти час, – внезапно все же Елена Алексеевна задала вопрос, который и Филипп, и отец ожидали и пытались избегать с самого начала.
– А позвонить что, невозможно в двадцать первом веке? – не сдержавшись, саркастично спросил Филипп в ответ. – Я же тебе, блин, миллион раз говорил, что если хочешь встретиться, то позвони, договорись. А не веди себя так…
– Филипп, ты же знаешь к чему это приведет. Не кипятись… – попытался вмешаться отец, но был сразу же прерван.
– К чему ЭТО может привести? И что ЭТО? – взгляд Елены Алексеевны сразу же стал жестким и теперь буравил мужа, полный ярости. – И чего это мой сын должен кипятиться на меня, свою маму?! Или это ты его этому тут учишь?
– Нет, я лишь… Лена, давай просто спокойно посидим, выпьем кофе. Я сегодня не в силах спорить…
– А тебе всегда некогда и всегда нет сил. Это если обсуждать важные для семьи вопросы. Проблемы надо решать, муженек! ПРОБЛЕМЫ! – тараторила теперь она без остановки, все повышая и повышая голос. – А не бегать от семьи.
– Черт возьми! – Филипп с силой ударил кулаком по столу. Боль моментально разлилась по всей руке, отдаваясь с особой силой в кисти. – Закрой уже свой рот. Не знаю, как отец все еще не придушил тебя на месте! Мы с Никитой и терпели всю эту чушь, и пытались объяснять тебе, что все на самом деле у нас в семье хорошо. Предлагали хороших врачей, в конце, блин, концов…
– Я НЕ БОЛЬНАЯ! Это вы больные, не понимаете, что за угроза над нами висит уже столько времени! Вот что ты сделаешь, если придут коллекторы, когда мы не сможем платить за квартиры? А? Только БОЛЬНЫЕ могут не понимать всего этого! – теперь уже верещала Елена Алексеевна, в очередной раз совсем обезумев. А после произнесла фразу, ставшую кульминацией этой ссоры: – Никита понимал, какой ужас ждет нашу семью… Потому и не держался за эту жизнь. Боялся. Все из-за тебя, Гоша! БУДЬ ТЫ ПРОКЛЯТ!
– Пошла. Отсюда. К черту, – сквозь зубы процедил, отчеканивая каждое слово, Филипп и вскочил со стула.
– Филипп, лучше иди в свою комнату… прошу тебя, – попытался успокоить сына Георгий Иосифович, но было уже поздно. – А ты и правда лучше сиди молча. И так уже много чего сказала. За всю жизнь.
– НЕ ЗАТЫКАЙ МНЕ РОТ!
И в этот момент в голове Филиппа что-то словно замкнуло. На его лице выплыла злорадная ухмылка, от которой даже у Георгия Иосифовича по спине пробежал неприятный холодок. Но вот мать словно не замечала этого, теперь тоже вскочив на ноги и смотря все тем же упертым и полным злобы взглядом на тех, кто когда-то был ее семьей и любил.
– Хорошо, – абсолютно спокойным наполненным сталью голосом сказал Филипп. – Сегодня ты повеселишься. Насладишься тем, как треплешь нам нервы. Но больше этого не повторится.
С этими словами он вышел в коридор и, открыв мамину сумку, отыскал в ней связку ключей. После чего попытался снять с кольца ключ от квартиры, в которой они жили с отцом – но в коридор, словно фурия, вылетела Елена Алексеевна и вцепилась мертвой хваткой в него, треклятую сумку и связку с ключами.
– ОТДАЙ! – заверещала она. – Порвешь! Отдай быстро, я сказала!
Филипп, будучи намного сильнее матери, продолжал пытаться отогнуть кольцо, не двигаясь с места.
– Прошу тебя, отдай ей ключи, не надо…
Георгий Иосифович попытался встать между женой и сыном, но мать с силой оттолкнула его. Отец, потеряв равновесие, налетел на тумбочку и упал. Он уже поднимался на ноги, хотел вновь встать между ними – и в этот момент услышал громкий хлопок. Филипп, окончательно выведенный из себя рукоприкладством матери по отношению к отцу, не сдержался и отвесил ей изо всех сил пощечину. В следующую же секунду Елена Алексеевна заверещала и упала на пол, принявшись кататься из стороны в сторону, держась за моментально покрасневшую щеку.
Филипп, остолбенев, испуганным взглядом смотрел на мать. Затем перевел глаза на отца и, бросив на пол ключи и сумку, не произнеся ни слова, накинул замшевую куртку, обул кроссовки и выскочил из квартиры.