— И чем же это место такое необычное? — интересуюсь.

— Там проходит газовая труба, — поясняет Зела. — Питающая лагерь беженцев в Междуречье. Повредить её нельзя ни при каких условиях. А провести точную зачистку без побочных эффектов способны только сильнейшие альвы.

— Логичная рокировка, — киваю.

Замечаю, как Зела расцветает: похвалу явно приняла на свой счёт. Бер, кстати, тоже гордо расправляет плечи. Тоже на себя примерил, что ли?

— Только вот сомневаюсь, что Феанору там самое место, — добавляю. — Съезжу, проведаю. Посмотрю, как справляются.

Бер тут же встаёт, оживляется:

— Я с тобой, Данила. Я уже отлично вожу ваши повозки!

— Они называются автомобили, — замечаю.

— Да хоть повозкоциклы, — ухмыляется он. — Главное, что я рулю как отменный шофер! Могу тебя легко подкинуть.

Честно, что-то сомневаюсь в его водительских навыках. Но соглашаюсь.

— Ну ладно. Что делать, веди, гонщик.

Вдвоём с Бером выходим к гаражу. По пути бросаю Камиле через мыслеречь, что отлучусь ненадолго — просто на разведку.

«Хорошо, Даня, а я договорилась насчет диеты для Золотого» — отчитывается жена.

Бер с энтузиазмом вскакивает в огромный джип «Тундра», сияя, как ребёнок. Я устраиваюсь рядом — с лёгким, но настойчивым ощущением, что совершаю ошибку.

И буквально через тридцать секунд начинаю об этом жалеть. Машина вылетает из ворот, как комета. На первом же повороте Бер закладывает такой вираж, что нас едва не сносит в придорожное дерево. Ветки чиркают по зеркалу, а подвеска орёт от возмущения.

— Бер, с чего ты вообще взял, что водишь отменно?

— Ну, я же ещё ни во что не врезался, — отвечает он удивленно. — А уже минуту как двигатель заведен.

У меня возникает мысль вызвать кого-нибудь из гвардейцев. Даже рука тянется к связь-артефакту, но вместо этого я просто пристёгиваюсь. Впереди вроде бы прямая. Авось прямо ехать кузен умеет.

С горем пополам добираемся до лагеря альвов. За время пути я успел трижды пообещать себе, что больше никогда не сяду в машину, где Бер за рулём. На всякий случай даже подстегнул регенерацию — мало ли, какая ещё «проверка подвески на обгоне» ему в голову придёт.

У шатра толпятся Финрод, Феанор и Галадриэль. Что-то обсуждают, хмурые, сосредоточенные. Но стоит им заметить, как я пулей вылетаю из «джипа смерти», — хмурым остаётся только Воитель.

Финрод и Галадриэль сразу выпрямляются, лица посветлели.

— Милорд, какая честь вас видеть, — говорит Финрод с лёгким поклоном. Галадриэль в унисон с ним сияет глазами.

Феанор хмыкает, как и положено тому, кто никогда ни перед кем не кланяется, кроме разве что зеркала.

— Лейтенанты, взаимно, — киваю. — Пойдёмте внутрь, там и поговорим.

Заходим в командирский шатёр. Стол, карта, боковые доски с схемами, термос с остывшим кофе.

— Докладывайте обстановку, — говорю, принимая от Галадриэль жестяную кружку с кофе. Альва подогрела его мини-молнией из пальцев.

Финрод тут же поворачивается к столу и указывает на схему:

— Милорд, здесь — скопление гулей. По данным разведки, они устроили логово в старой техпристройке, вплотную к магистральной газовой трубе, которая тянется к лагерю эвакуированных. Я бы предложил выманить их: дать шумовой, вытянуть на открытую местность — и там уже провести зачистку. Минимум риска для инфраструктуры, максимум контроля.

— Не надо заниматься всякой ерундой, — вмешивается Феанор. — Просто сжечь их к чертям — и всё.

Финрод спокойно выдерживает взгляд, не ведётся:

— Проблема в том, что в трубе — метан. Если она рванёт, беженцы останутся без отопления. Зела сказала, это недопустимо.

Феанор хмыкает. Делает шаг вперёд, нависает, прищуривается.

— В последнее время ты слишком часто со мной пререкаешься, Финрод. А при менталисте так вообще смелеешь.

И тут…

— Хватит!!! — вдруг рявкает Галадриэль.

Её точеное лицо дёргается, она бросает молнию в Феанора. Воителя подбрасывает, словно от удара катапультой — и выкидывает из шатра, с треском сбивая стойку с флагом. Где-то там за пределами слышен глухой удар тела о землю.

Но Галадриэль не утихает. Она уже бросается с кулаками на Финрода — на того самого, кого только что защищала.

— Гала?.. — хлопает он глазами, прежде чем получает хук в скулу. — Ампфрр!..

Финрод делает попытку отбежать нафиг от своей возлюбленной, но я тут же отдаю команду:

— Не отходи. Отвлекай её.

Он сжимает зубы и остаётся на месте, принимая удары с героическим выражением лица, хотя очевидно, что в рукопашной Галадриэль даст ему фору.

Финород успевает получить еще пару фингалов, когда я подхожу сзади и резким движением кладу ладонь ей на лоб. В ту же секунду она замирает, будто выключилась. Под пальцами — жар.

Я смотрю на застывшую Галадриэль. Конечно же, это сработала монашеская татуировка. Наколка впрыснула из Астрала ментальный яд. А ведь ещё дофига альвов носят на себе такие «подарки» от Обители.

— Мда, ну и дела, — качает головой Бер, оглядывая разукрашенную физиономию Финрода. — Меня Зела хотя бы не колотит.

Галадриэль приходит в себя. Я сразу чувствую: общее состояние стабилизировалось. Потоки в норме, татуировка погашена, сознание — ясное.

Глаза её бегают, но не дергаются, дыхание ровное.

— Милорд? Что… что случилось? — спрашивает она, с трудом фокусируясь на окружающем. Я убираю руку с ее лба.

— Ты разрядила молнию в Феанору, — сообщает Финрод, поглаживая скулу.

— Не то чтобы я сожалею, — моргает Гала, почесывая висок, — но я этого не помню…

— Потом ты влепила мне пару раз, и лорд Данила тебя остановил, — добавляет Финрод.

— Прости, Фин… и спасибо, милорд, — говорит Галадриэль, повернувшись ко мне.

— У тебя это уже случалось? — уточняю.

Финрод вмешивается:

— Нет, милорд. Пока ни у кого. Хотя лично я чувствовал странные наплывы, когда Феанор особенно перегибал.

Ну вот. Значит, это первый приступ. Татуированных альвов надо лечить, да и побыстрее.

В этот момент в шатёр, стряхивая с одежды пыль, вваливается растрёпанный Феанор. Судя по глазам — готов продолжить драку, но сдерживается, увидев, что Галадриэль вроде как пришла в себя.

— Это был приступ, да, менталист? — хмуро спрашивает Воитель.

— Верно, — киваю.

— Тогда в первый раз прощаю, — рычит Феанор, сверля взглядом альвийку.

— Ну уж, спасибо, — Галадриэль не остается в долгу.

— Воитель, ты возьми нетатуированных альвов и займитесь гулями, — говорю. — Только не в лоб. Свяжитесь со Студнем, пусть его вертушки обрызгают сектор душнилой, выманят тварей подальше от трубы. А вы их добьёте. Быстро, чётко, без фейерверков. Не вижу проблемы.

— Тебе лишь бы покомандовать, — бурчит Феанор, но подчиняется. Уходит, шумя сапогами и обиженной гордостью.

Финрод вдруг вспоминает:

— Кстати, милорд. Тут неподалёку встала лагерем группа Семибоярщины. Конкуренты ваши, как я понимаю. Не вмешиваются в зачистку, держатся особняком. Мы не успели доложить Зеле, как вы приехали.

Вот это уже интересно. Если бы занимались зачисткой — ладно. Но просто стоять в нескольких километрах от гнезда гулей, ничего не предпринимая? Значит, чего-то точно ждут.

— Понял, — киваю. — Все лейтенанты — по очереди идут ко мне. — Разворачиваюсь к центру шатра. — Сейчас займусь лечением ваших монахобесов.

Работа входит в ритм. Одному за другим ставлю альвам временные ментальные блокады. Начинаю с Галадриэль, затем — Финрод, потом остальные. Мозг греется от постоянного ментального нагревания, лоб зудит от концентрации. У всех — одно и то же: активированные татуировки монахов. Вшитый механизм, спящий ментальный яд, сработавший на эмоциональный перегруз.

Пока продолжаю чистку, мысленно подключаюсь к Ломтику, через него проникаю ближе к лагерю людей Мстиславского. А это именно его бойцы засели неподалеку. Вижу огни, слышу обрывки разговоров. Слушаю, не отвлекаясь от работы. Ну, понятно. И их цель — вовсе не гули, а, угадайте, кто?

Опять я, ага. Ничему не учатся бояре, хоть кол на голове чеши.

Даю Ломтику пару заданий. Первое — заглянуть в гости к самому боярину Мстиславскому.

А сам продолжаю лечить альва за альвом. Вычищаю ментальную слизь, обнуляю надстройки, удаляю триггеры, от которых могут вспыхнуть ещё десятки приступов. Телепат — это ведь не просто маг. Это психотерапевт. Недаром говорят: все проблемы идут из головы. Так что я занят серьезным делом. А для веселья есть Семибоярщина. И я сейчас их повеселю так повеселю.

* * *

Ставка Мстиславского, Междуречье

— Значит, гули — рядом с газовой трубой? Той самой, что тянется к лагерю беженцев? — Мстиславский потирает руки, прикидывая, как бы поизящнее подставить графа Данилу. — Хм… гулей не трогать. Лучше подставьте этих альвов Филинова. Наши пусть тихо заложат мину прямо у трубы. А когда альвы закончат зачистку— бах! — и труба в клочья. А потом мы официально пишем Кутузову: мол, граф Данила совсем съехал с катушек, кидается взрывами, рушит критически важную инфраструктуру, лишает народ отопления. Да, да… будет очень красиво.

Боярин довольно хмыкает, опускается в кресло, откидывается… и замирает.

— Мать твою, — выдыхает он. — Гоша… подо мной что-то щёлкнуло.

Адъютант Гоша, долговязый, с неуверенным выражением на лице, осторожно заглядывает под кресло.

— Что там, Гоша? Не молчи! — требует боярин.

— Похоже на мину, Ваше Сиятельство, — говорит адъютант неуверенным тоном и делает пару шагов прочь от кресла — на всякий случай.

Глаза Мстиславского расширяются.

— Гоша! Зови сапёров! Быстро!

Сам боярин мгновенно накидывает стихийный доспех. Поверх костюма начинает поблёскивать броня из ветра.

Сапёры влетают в кабинет спустя пару минут. Проверенный состав.

Командир отряда приседает у кресла, смотрит.

— Подтверждаю: мина. Факт. Но добраться до неё проблематично, Борис Семенович.

Проблематично — мягко сказано. Боярин, скажем прямо, обладатель внушительного комплекта. Задница занимает площадь, сравнимую с отдельной областью Царства.

Мина втиснута под, и к ней не подлезть — не подлезет ни инструмент, ни палец, ни даже ментальный зонд.

— Осторожно, — бормочет сапёр, напряжённо глядя вверх. — Если приподниметесь — может сработать.

— Прекрасно! — рявкает Мстиславский. — Просто блестяще! — Он тут же уплотняет стихийный доспех. Дышит тяжело, словно уже взорвался, но держится.— Что делать-то⁈ Чего вы молчите⁈ Давайте инструкции! Вы же эти мины каждый день устанавливаете! — злится он, стараясь не паниковать, но голос всё же на грани писка.

— Нужно вставать, Борис Семенович, — говорит сапёр. — Заряд не критический. По идее, ваш доспех выдержит.

— По идее⁈ — вскидывается боярин. — Это вы так в Офицерском училище отвечаете? Выдержит или нет⁈

— Мы… предполагаем, что да, — честно признаётся сапёр. — Вероятность около семидесяти процентов. Мы ведь даже не можем толком мину разглядеть под вашей задницей. Не знаем, с чем конкретно столкнулись.

Мстиславский стискивает зубы.

В голове проносится: вот и поиздевался над Данилой. Мину хотел ему заложить — а теперь бы не оставить ещё одну прямо на кресле.

— Вам нужно торопиться, Борис Семенович — добавляет второй сапёр. — Доспех не вечен. Вы же тратите силы на его поддержание. Чем дольше сидите — тем он тоньше. Лучше уже сразу встать.

Мстиславский дышит, как бык перед боем. И всё-таки — встаёт. Щёлк. Ничего. Тишина.

Сапёры бросаются к креслу. Один заглядывает под него — и замирает.

— Кто-то убрал заряд, — говорит он.

— Постой… — прищуривается второй. — Постойте-ка! Это же наша мина. Та самая, которая исчезла из походного арсенала. Мы её как раз к трубе собирались нести…

И тут снова щёлк.

Из-под кресла начинает валить густой газ. Зеленовато-серый, с мерзким сладковатым запахом.

— Это же… — морщится Мстиславский. — Это же вонь уисосиков! Прочь отсюда!!

Все вылетают из кабинета в коридор, захлопывая дверь. Хватаются за стены, кашляют, кто-то ругается на «альвийском», образно выражаясь.

Мстиславский, красный, как отварной рак, утирает пот.

— Отмените всё! Всю операцию «Труба» — к чёрту! — сипит он. — Альвов, гулей, вообще всё! Данилу не трогаем! Может, и нас тогда пронесет!

Боярин тяжело оседает на пол.

* * *

Вернулся я из Стремено усталым, но довольным.

К счастью, Мстиславский передумал устраивать диверсию. К счастью для него, конечно.

Видимо, мина под собственной задницей вразумляет куда эффективнее, чем любая политическая этика и муки совести вместе взятые. Хороший урок — прямо под копчиком. Надолго запомнится.

По прибытии решаю сразу заглянуть к Золотому — проверить, как он там, на диетическом пайке. Ну и, конечно, всё предсказуемо: нарушил. И дня не выдержал. Это распознать легко — подключаешься к легионеру-геноманту, касаешься чешуи, запускаешь сканирование.

— Слушай, — говорю, глядя в подозрительно невинную желточешуйчатую морду, — ты когда успел сожрать овцу?

— А что мне оставалось, человек? — удивляется Золотой. — Она бродила по лесу, бедная, заблудившаяся, блеяла, страдала. Умоляла прекратить мучения. Ну я её и хрум. Она, можно сказать, сама в пасть просилась. Я же не живодер какой-то! У меня сердце тоже есть!

— Пока не сядешь на диету — никакого тебе Одарения, сердобольный, — отрезаю. — Рыба и птица. Без вариантов. Сколько можно повторять: ты не печь, чтобы туда всё подряд кидать.

Он страдальчески вздыхает, словно я только что отрубил ему хвост и выкинул его на вегетарианский фестиваль. Театральная трагедия с элементами бульвара.

Я оставляю желточешуйчатого переваривать мораль, а сам направляюсь к Камилле. Брюнетка уже ждёт. Собранная, даже успел макияж обновить, вся такая изящная.

— Ну что, полетели в Москву? — говорю, глядя на Камилу. — Пусть Золотой пока привыкает к диете. До Одарения он ещё не дорос. Проверим через неделю — глядишь, станет посговорчивее.

— Да, Даня. Скоро и Лакомка с Леной и Светой подтянутся — банкет у Паскевичей уже на горизонте.

Да и вообще — пора в столицу. Сидеть в Москве сейчас куда перспективнее, чем торчать в глубинке. Жёнам, наверняка, тоже интереснее в Первопрестольной. Хотя у Лакомки, конечно, задача по реабилитации альвов, но с её хваткой она и удалённо справится.

Достаю портальную статуэтку — и активирую переход.

Формально, для остальных — у нас якобы рейс вместе с Лакомкой и младшими жёнами. На деле — телепорт сразу в усадьбу, прыжком сквозь ткань пространства. Не люблю я самолёты — есть же порталы. Вжух — и мы материализуемся прямо в гостиной.

А там — Гепара: в платке, в резиновых перчатках, с губкой в одной руке. Она замирает на месте, взгляд — испуганный, будто мы застукали её за чем-то ужасно интимным.

— Ой, Данила Степанович! А мы с прислугой как раз убираемся к вашему приезду! — выдыхает мутанка, смущённо прижимая тряпку к груди. Щёки пунцовые, уши горят, вся раскраснелась.

— Мы не помешаем, Гепар, — вежливо отвечаю. — Просто займёмся своими делами. Спасибо за заботу.

Мы с Камилой, поднимаюсь наверх. По дороге спрашиваю модную брюнетку по мыслеречи:

— А не знаешь случайно, чего Гепара так застыдилась?

— Даня, ты хоть и великий телепат, но остаешься мужчиной, — вздыхает Камила.

— И это разве плохо? — удивляюсь претензии.

— Обычно — очень даже хорошо, но тебе никогда не понять, почему девушки стараются выглядеть на людяъ идеально, даже когда просто моют пол. Думаешь, Гепара мечтала, чтобы ты застал её в резиновых перчатках и халате для уборки?

— Так она же реально убиралась, — теряюсь. — Что в этом такого?

— Я же говорю — не понять, — заключает жена с победоносной улыбкой и скользит в свою комнату, вильнув бёдрами так, будто нарочно.

Захотелось пойти за женой и подробнее расспросить, уж очень искушающе она вильнула пятой точкой на прощание, явно напрашивается на жаркий разговор. Но сдерживаюсь. Пока ещё никто не знает, что я в Москве. Лучше потратить этот час с пользой. Потому что потом начнётся: звонки, гости, пасквили, хлопоты и вот это вот всё.

У себя сажусь в позу лотоса, закрываю глаза, погружаюсь в Бастион. Не успеваю как следует настроиться, как в коридорах крепости ко мне подходит Егор-кровник — весь из себя усталый, с видом загнанного ветерана.

— Шеф, а можно хотя бы один день без расписания? Ну чтобы с девками можно было… по-человечески отдохнуть.

— А Воронов с Савельичем что говорят? — уточняю.

— Я ещё не спрашивал, но Воронов точно не против, а вот Савельич, скорее всего, упрётся.

— Тогда так, — киваю. — Поспрашивай у своих начальников. Если хотя бы один «за», а второй упресь — вернись, разберёмся.

— Понял, сделаем, шеф! — оживляется Егор и уходит.

Вообще бойцам, конечно, нужен отдых. Но подобные вопросы легко могут решать легат и дворецкий — без моего вмешательства.

А мне по мыслеречи тут же доносит Лакомка, с мягкой, но настойчивой подачей:

— Мелиндо, мы прилетели, но у трапа уже толпа прессы. Если не выйдешь с нами — то могут начаться вопросы.

Вздыхаю. Ну конечно, начнутся — я ведь формально летел с жёнами.

— Не выходите без меня. Скоро буду, — бросаю по мыслеречи.

Поднимаюсь, беру портальный камень и уже собираюсь связаться с Портаклом… но тут же передумываю.

Нет, прыгнуть прямо в нужную точку не получится — координаты нестабильны, самолёт всё-таки не дом. А появиться перед журналистами из ниоткуда— не вариант.

Поэтому зову гвардейца-водителя, а также Камилу — благо она еще не разделась — и садимся в машину. Аэропорт недалеко — доезжаем минут за десять. Уже на подъезде вижу вдалеке приземлившийся самолёт — и телепортиремся прямо внутрь, без всяких портальных камней. Он уже сел, но главное же сколько человек из него выйдет.

И вот мы в салоне.

Лакомка, Лена и Светка поворачиваются одновременно. Сияют.

— Даня! Камил! — в голос.

— Сюрприз, — улыбаюсь.

Ну что ж. Считай, приземлились.

Выходим.

Вспышки. Щёлканье затворов. Протянутые микрофоны. Живой коридор из репортёров и зевак.

— Без комментариев, без комментариев, безчешуйчатые! — рычит наш огромный рептилоид Бис, который сопровождает, оттесняя особо рьяных.

Но один ловкач протискивается вперёд, врывается на шаг ближе:

— Ваше Сиятельство! Данила Степанович! «Буржуазные вести»! Можно вопрос?

Я приостанавливаюсь. Криво усмехаюсь и даю Бисе знак не выкидывать журналюгу обратно в толпу:

— Ну, давайте, сударь.

— Зачем вы прибыли в Москву? Это из-за банкета у Паскевичей?

— В том числе, — отвечаю, не моргнув. — Повод приятный, компания интересная, столица ждёт.

— А не спровоцирует ли это конфликт с Его Сиятельством Дмитрием Паскевичем? Всё-таки его сослали в Сибирь — из-за вас…

— Во-первых, его никто не ссылал, — спокойно говорю. — Насколько мне известно, его направил в команидировку собственный отец-граф. Это внутренние дела рода Паскевичей. Я в этом решении участия не принимал. Тем более, на тот момент я, напомню, был простолюдином. Если кто-то вдруг забыл.

Тут появляется второй микрофон. Дамочка — крупная, яркая, с маникюром сливового цвета.

— «Дамские вести»! Данила Степанович, тогда можно ли и слабой половине вопрос?..

— Прошу, сударыня, — киваю вежливо, одновременно давая жёнам знак двигаться к кортежу. Сам задерживаюсь на минутку.

— Сколько новых жён вы ещё планируете завести?

— Интересный у вас подход, — хмыкаю. — По-вашему, теперь личные вопросы — это стандарт журналистской этики?

— Будьте милостивы, Данила Степанович, — не теряется журналистка. — Наши читательницы хотят знать: есть ли у них шанс?

Я улыбаюсь.

— Боюсь, избранниц мне уже хватает с лихвой. Советую вашим читательницам искать кого-нибудь менее занятого. Им же будет проще.

На этом разворачиваюсь и, больше не слушая журналистов, сажусь в машину вместе с жёнами. Бис захлопывает дверь снаружи — и шум моментально глохнет, будто выключили мир.

Что ж. Я официально снова в столице.

Теперь можно заглянуть и к Паскевичам. Разговор с ними точно состоится.

И он будет далеко не светским.