Пастбища Бартелла, как и Тэкер-Пасс, находятся на государственной земле. По его опыту, «если вы хотите сделать что-то совсем незначительное, очень трудно получить разрешение». Но он заметил, что для «зеленой» добычи полезных ископаемых в рамках программы « » действуют другие стандарты: Тэкер-Пасс «презентируется как экологически чистый». Говоря о быстром прохождении процедуры, он сказал: «Как только они наклеивают зеленый ярлык, все проходит в ускоренном режиме». Рассказ Бартелла об одобрении рудника искажал факты: процесс получения разрешения не был ускорен потому, что проект был «экологичным», а из-за спешки по добыче «критически важных минералов» на фоне обострения конфликта между великими державами. Но, возможно, конкретные детали не имеют значения. К 2021 году темы безопасности и устойчивости слились воедино, став почти взаимозаменяемыми оправданиями для добычи полезных ископаемых в стране.

После нашего интервью в деревенском кафе Аида Фернандес настояла, чтобы мы искупались в реке Ковас (по правде говоря, ее не пришлось долго уговаривать). Это было самое прохладное ощущение за весь день. Я осторожно окунул ноги в воду, поочередно касаясь песчаного дна и покрытых мхом камней, а затем бросился вперед и погрузился в шелковистую прохладу волнующейся воды. Мое облегчение только усилилось благодаря ближайшей траве, окрашенной в бледно-золотой цвет, яркому напоминанию о безжалостной сухой жаре еще одного рекордного лета.

Последней остановкой в нашем маршруте был мирадору (смотровая площадка), с которой открывался панорамный вид на деревню сверху. Мы смотрели вниз на скопление красных крыш и белых фасадов, аккуратные сельскохозяйственные участки и узкие дороги, окруженные зелеными горами. Некоторые горные хребты были увенчаны ветряными турбинами. Для Фернандес изменение перспективы вызвало ощутимую тоску, ностальгию по будущему, по миру, который еще не утрачен. 83

«Ты думаешь, Ковас красивый?» — спросила она меня с неожиданной интенсивностью, когда мы отошли от смотровой площадки. Я ответил «да», легко и честно. Но вопрос не давал мне покоя. Мои мысли постоянно возвращались к его скрытому смыслу. Каждое место, которое я посетил вдоль расширяющейся литиевой границы, будь то действующая шахта или место предполагаемого проекта, считалось достойным защиты — в некоторых случаях любой ценой — какой-то группой людей, которые ценили его как свой дом, экосистему, водораздел, ферму, общее достояние, физическую опору коллективных воспоминаний о насилии и мужестве. Во многих из этих мест добыча полезных ископаемых не была изолированной угрозой или отдельным вредом. Это была еще одна рана на ландшафтах, иссушенных глобальным потеплением, еще одна несправедливость в сообществе, отвергнутом на обочину, еще одна ложная надежда для тех, кому давно обещали, но долго отказывали в доле богатств нашей глобальной экономики. Проще говоря, каждое из этих мест, которые я посетил, казалось неподходящим для крупномасштабной, навязчивой добычи полезных ископаемых. Но это неизбежно поднимало вопрос: а какое место было бы подходящим?

Покидая Ковас тем вечером, я искал ответ. Но прежде чем я смог его найти, я увидел огонь. Лес на окраине муниципалитета Шавеш был в огне, ужасающая смесь оранжевого и красного, которая поглощала беззащитные деревья и посылала серые и белые клубы дыма, поднимающиеся высоко в ночное небо. Внезапно все стало на свои места: климатический кризис, проявившийся здесь в виде самой сильной за 1200 лет засухи на Пиренейском полуострове; лес, мимо которого мы проезжали по дороге к реке, все еще восстанавливающийся после ужасного пожара 2017 года; ненасытный аппетит энергетической трансформации, которая сейчас как никогда актуальна, продолжающий свое путешествие по углублениям, образованным вековыми отношениями власти. И сквозь все это пробивается неизменный, пусть и небольшой, потенциал переворота в этих отношениях. Я продолжаю искать ответ.

Глава 9

.

Зеленое будущее

Добыча полезных ископаемых связывает колониальное прошлое с неравным настоящим и все более нестабильным будущим. На границах добывающих отраслей мы наблюдаем тревожную преемственность от упрямого ископаемого капитализма к зарождающемуся зеленому капитализму. Климатический кризис, порожденный промышленными экономиками, работающими на угле, нефти и газе, уступает место все еще неопределенному энергетическому переходу. Обещание нулевых выбросов сосуществует с реальностью добычи и сжигания ископаемого топлива, внедрения возобновляемых источников энергии и добычи полезных ископаемых для обеспечения безуглеродного капитализма. В свете этих фактов некоторые аналитики называют наш текущий момент периодом энергетического добавления, а не перехода. Это также период добывающего придатка, поскольку новые шахты присоединяются к огромному аппарату, все еще извлекающему ископаемое топливо из недр земли.

Добывающая промышленность подразумевает гибридные границы. Холмистые земли северо-центральной Пенсильвании на протяжении двух столетий были источником угля. Появление гидравлического разрыва пласта в начале 2000-х годов открыло путь для огромной индустрии по добыче ископаемого газа из формации Марцеллус-Шейл, простирающейся от Кентукки до Нью-Йорка. 1 Сточные воды от гидравлического разрыва пласта, называемые «производственной водой», представляют собой токсичную угрозу для окружающей среды. Они также оказываются жидкой литиевой шахтой. Вулканические извержения выделили этот элемент в то же время, когда 390 миллионов лет назад образовалась формация Марцеллус Шейл; вода, которая взрывает сланцы, чтобы выпустить уловленный газ, в процессе поглощает литий. 2 Весной 2024 года эта новость попала в заголовки газет: исследование Министерства энергетики показало, что эта производственная вода может обеспечить до 40 процентов текущего спроса на литий в США. 3

Извлечение лития из шламообразной смеси отходов гидроразрыва пласта дает преимущества, выходящие за рамки обеспечения внутренней безопасности поставок. Этот регион Пенсильвании является «заброшенной» территорией: районом, уже измененным промышленной или добывающей деятельностью, в данном случае долгой историей добычи угля, нефти и газа. Это обозначение может потенциально дать литиевым проектам право на дополнительные налоговые льготы, поскольку Закон о снижении инфляции предусматривает дополнительные стимулы для инвестиций в то, что закон называет «энергетическими сообществами». Это населенные пункты, расположенные в тени ископаемого капитала — угольных шахт, нефтяных и газовых скважин, трубопроводов, нефтеперерабатывающих заводов и электростанций, — которые вынуждены страдать от последствий добычи и загрязнения. 4 С окончательным отказом от ископаемого топлива они также сталкиваются с риском безработицы и сокращения инвестиций. Справедливость требует, чтобы такие сообщества были первыми в очереди на проекты, связанные с энергетическим переходом.

Если прочитать за яркими заголовками, возникают вопросы. Идея о том, что отходы гидроразрыва пласта могут обеспечить 40 процентов текущего потребления, звучит многообещающе, но по мере роста спроса на литий этот процент сокращается. Кроме того, потенциальные инвесторы должны учитывать конкретную концентрацию лития в данном месторождении. Сточные воды, оставшиеся после гидроразрыва пласта в сельских городах, таких как Сент-Мэрис, штат Пенсильвания, содержат всего 205 миллиграммов лития на литр. Для сравнения: средняя концентрация в формации Смакковер, известняковом месторождении в западной части Арканзаса с богатыми литием рассолами, составляет 325 миллиграммов на литр; в солончаке Атакама она достигает целых 1000 миллиграммов на литр. 5 Еще одна неопределенность касается того, как именно горнодобывающие компании будут извлекать ценный элемент из шлама. Предлагаемый подход, называемый прямой экстракцией лития (DLE), пока находится на ранней стадии коммерческого развития.

Еще одна деталь, которая может вызвать сомнения, — это глубокое вовлечение крупных нефтяных компаний, таких как Exxon и Chevron. С одной стороны, вполне логично, что компании, производящие эти токсичные отходы, должны тестировать технологии, которые могут преобразовать их в ценный ресурс. Любой шаг, который побуждает компании, работающие с ископаемым топливом, отказаться от активов, способствующих потеплению климата, и вместо этого инвестировать в энергетический переход, предпочтительнее, чем статус-кво. Но с другой стороны, участие компаний в поставках сырья для энергетического перехода позволяет им «озеленить» свою деятельность, которая в противном случае была бы пропитана нефтью, и при этом получить налоговые льготы. 6 Еще одной причиной для осторожности являются пока неизвестные экологические последствия извлечения лития из сточных вод. Производственная вода содержит химические вещества и радиоактивные материалы, однако это вещество не подпадает под действие Закона о сохранении и восстановлении ресурсов, который регулирует большинство источников опасных отходов. 7 После извлечения лития загрязненная вода, из которой он был получен, по-прежнему должна быть надлежащим образом и безопасно утилизирована, а это не то, чем славится эта отрасль. 8

Тем не менее, извлечение лития из грязевой смеси отходов гидроразрыва пласта вполне может быть более экологичным, чем нанесение шрамов земле новыми шахтами. Если перед нами стоит выбор между рытьем огромного карьера в нетронутых лесах, строительством массивных насосных и испарительных установок в засушливых пустынях или строительством шахты на земле, священной для коренных народов, то фильтрация лития из сточных вод гидроразрыва пласта выглядит в сравнении с этим безобидной. Но, как всегда, оценка компромисса между вредом добычи и срочностью энергетического перехода в конечном итоге сводится к тому, кто получает прибыль, кто привлекает отрасль к ответственности и имеют ли сообщества реальное право голоса — или они просто ящик, который нужно отметить, чтобы инвесторы получили дополнительную налоговую льготу.

Добыча полезных ископаемых всегда влечет за собой отношения власти, которые выходят далеко за пределы шахты, компании, сообщества и ландшафта. По той же причине снижение вреда от добычи полезных ископаемых не может быть достигнуто просто путем более эффективного регулирования добычи. Чтобы реализовать эту неотложную цель, нам необходимо расширить наш взгляд и диверсифицировать наш набор инструментов.

Когда я вернулся в Сантьяго после своего первого визита в пустыню Атакама в январе 2019 года, у меня закружилась голова. Это было не из-за турбулентного полета или бесконечных дней полевой работы. Это было из-за головокружительного сочетания экстремальных условий окружающей среды — рельефа и температуры, засушливости и высоты над уровнем моря — которые одновременно объединяли сложную экосистему, обширную добывающую зону, территорию коренных народов и кладбище жертв жестокой диктатуры.

Я не просто был потрясен, я был разорван. Вернувшись в Соединенные Штаты, я стал активно участвовать в пропаганде быстрого перехода к возобновляемым источникам энергии. Вместе с моими коллегами-организаторами и активистами я призывал к тому, чтобы этот переход был социально справедливым. Справедливый переход должен не только постепенно отказаться от ископаемого топлива, но и преобразовать неравноправную социальную систему, которую углеродная энергия помогла укрепить в первую очередь. Но вот я сидел здесь, обладая новыми знаниями о вреде «зеленых» цепочек поставок и достаточно честен, чтобы признать, что будущее электрифицированного общественного транспорта и государственных солнечных и ветряных электростанций также потребует батарей, произведенных с использованием лития из рудников, подобных тем, которые опустошают Атакаму. Я должен был задать себе неудобный вопрос: если борьба с изменением климата требует увеличения добычи, оправдывают ли цели средства? Этот вопрос подразумевал экзистенциальный компромисс — дилемму, из которой нет выхода.

Я склонен с подозрением относиться к формулировкам с нулевой суммой. Они часто предполагают ложные выборы или непреодолимые ограничения. Они ограничивают воображение и препятствуют стратегии и творчеству. Недовольный предположениями своего собственного вопроса, я начал исследовать. Нельзя было отрицать, что добыча полезных ископаемых разрушительна для экологии, часто безвозвратно. То же самое можно сказать о печально известных нарушениях прав человека, слабом регулировании и корпоративной коррупции, связанных с добычей полезных ископаемых. Но ни одно из этих знаний не могло отрицать реальность того, что экологически чистая энергетическая система требует материальной основы в виде производства и добычи полезных ископаемых. Даже если конечной целью была экологически чистая экономика с низким уровнем воздействия на окружающую среду ( ), в которой переработанные минералы заменяют новые добываемые, климатические сроки требовали новых технологий и инфраструктуры здесь и сейчас, задолго до того, как могло появиться достаточное количество переработанного сырья.

Как только я принял, что не могу полностью игнорировать эти противоречия, я начал заново думать о зловещих прогнозах, предсказывающих появление нескольких сотен новых рудников только в следующем десятилетии. Большинство этих прогнозов были сделаны влиятельными учреждениями, которые не имеют большого стимула оспаривать консенсус по поводу критически важных минералов. Это не означает, что их выводы о том, что потребуется для обслуживания зеленых цепочек поставок, были неверны, но это означает, что они заложили в свои модели определенные допущения: допущения о том, что будет проще открыть бесчисленное количество новых рудников, чем подтолкнуть американцев к изменению своего образа жизни; что единственный путь вперед — это как можно меньше менять; что наши экономики должны просто производить то, что наиболее прибыльно, а не то, что наиболее необходимо, полезно или справедливо.

С другими предположениями прогнозирование могло бы служить скорее упражнением в построении мира: мощным инструментом для воображения радикально иного экологичного будущего.