Когда в XIX веке миссионеры и борцы с рабством начали вмешиваться в экономику африканских стран, европейская система первородства была на пути к исчезновению везде, кроме Великобритании. Французская революция отменила систему, при которой старший наследник мужского пола наследует все, и большинство европейских стран последовали ее примеру. Но в Великобритании XIX века по-прежнему было принято, что старший сын наследует все имущество семьи. От британских семей ожидалось, что они будут предоставлять приданое мужчинам, которые женились на их дочерях, и это богатство переходило непосредственно к столь желанному наследнику-мужчине. Первородство привело к предпочтению сыновей, поскольку дочери были обузой для семейных ресурсов, в то время как сыновья могли накопить богатство для семьи через брак. Это социальная проблема, лежащая в основе таких историй, как «Аббатство Даунтон» или «Гордость и предубеждение».
Однако наличие многих дочерей в различных африканских культурах не было такой же экономической проблемой, как для мистера Беннета, которому нужно было найти приданое для пяти дочерей. Фактически, в обществах с «дефицитом рабочей силы» наличие нескольких жен было решением проблемы трудоемкой самообеспеченности. Это было важно, потому что, как утверждает экономический историк Роберт Аллен, объем работы, необходимый для производства продуктов питания для семьи в условиях «натурального хозяйства», требовал от женщины шестичасового рабочего дня, при условии, что мужчина помогал ей в течение двух часов. 1 Если два часа кажутся вам не таким уж большим временем, имейте в виду, что по текущим оценкам ОЭСР «вторая смена», которую люди выполняют в виде домашней работы после оплачиваемой работы, составляет около четырех часов в день для женщин и около двух с половиной часов для мужчин. 2 Помимо возможности чередовать обязанности — например, по очереди готовить — наличие нескольких жен означало (потенциально) больше (законных) детей, что добавляло столь необходимую рабочую силу в сообщество.
В обществах, где богатство измерялось количеством людей, женщины высоко ценились за их репродуктивные способности, а также за их производительную способность. В эпоху холодной войны ранние экономические антропологи рассматривали домашнее хозяйство и рынок как отдельные, но взаимосвязанные экономические институты. Например, антропологи Лаура и Пол Боханнан, работающие в Нигерии, утверждали, что в то время как «для современных западных или советских типов обществ вопрос организации семьи является второстепенным... среди тивов основным институционализированным средством, с помощью которого люди обеспечивают себе существование, является домашняя единица». 3 В этих условиях решающую роль для домашней единицы играла институт полигамии, который позволял (расширенной) семье заниматься сельским хозяйством, готовить пищу, воспроизводить потомство и ходить на рынок.
В экономике рабства XIX века в США женщины детородного возраста ценились почти так же, как мужчины трудоспособного возраста. 4 И хотя рабы-мужчины ценились на рынке Нового Орлеана выше, «цены на молодых рабынь фактически превышали цены на молодых рабов». 5 В Северной Нигерии, где в середине XIX века существовала аналогичная плантационная экономика, «молодой раб мужского пола в возрасте от тринадцати до двадцати лет стоил от 10 000 до 20 000 каури [5–10 долларов]; женщина-раб, если она очень красивая, — от 40 000 до 50 000 [20–25 долларов]; обычная цена составляет около 30 000 [15 долларов] за девственницу примерно четырнадцати или пятнадцати лет». 6 В обществах экваториальной Африки жена, не рожавшая детей, «называлась metut — женщиной низкого статуса», которую можно было «обменять по усмотрению мужа, например, для погашения долга». 7
Брак и создание семьи были важным культурным аспектом системы ценностей, основанной на богатстве людей. Модель расширенного домашнего хозяйства с рабством не соответствует мрачной реальности, с которой сталкивались рабы, которые были далеки от того, чтобы рассматриваться как часть родственной домашней единицы. Но с точки зрения гибкости труда рабство обеспечивало эквивалент расширенного домашнего хозяйства. Экономист Кристофер Хейнс утверждал, что «поскольку передача труда в любой форме сопровождалась транзакционными издержками, труд любого наемного работника был (и остается) более дорогостоящим, чем труд потенциального работодателя или его семьи». Он объясняет, что «работодатель не мог конкурировать с семейным производством, если только оптимальный масштаб производства не требовал большего количества рабочей силы, чем могла предоставить одна семья». 8
В плантационной экономике масштабы производства действительно требовали большего количества рабочей силы, чем могла предоставить одна семья, но эта рабочая сила была неравномерно распределена в течение года — что и отметили проницательные либеральные аболиционисты, обсуждая неэффективность рабского труда. Они считали, что содержание рабов «на учете» в межсезонье было роскошью, которая делала рабство чисто аристократическим символом статуса. Но реальность, как подчеркивает экономист Суреш Наиду, заключается в том, что рабство — как и семейный труд — является наиболее гибкой экономической системой для распределения рабочей силы в соответствии со спросом. 9
Среди таких народов, как тив в Нигерии или маради в Нигере, именно муж должен был платить семье, чтобы жениться, а не наоборот (как в Великобритании). В долине Маради как рабыни, так и свободные женщины были «привязаны» к мужчине, но «в принципе передача садаки (выкупа за невесту) публично и недвусмысленно подтверждала статус женщины как свободнорожденной». 10 Садаки состоял из коровы, козы или верблюда и «обычно считался собственностью невесты... он служил одновременно символом и источником... процветания, плодородия и богатства, принося богатство в виде потомства для невесты... когда он был у вас некоторое время, он рожал, и тогда потомство тоже становилось вашим. Вы не могли его забить». 11
Из-за очевидной ценности женщин девочки были фактически благом, потому что женщины приносили с собой в брак семейное приданое. Приданое не было именно оплатой за невесту. Оно было признанием того факта, что семья, теряя дочь, теряла продуктивного члена семьи. Бегство без уплаты приданого ставило под угрозу любые будущие претензии мужа в судебных разбирательствах, жалобах на супружескую измену или в отношении своих детей. 12
В матрилинейных обществах, таких как группы в Гане и Сенегале, Замбии и Анголе, мужчины не наследовали так же, как в странах с правом первородства. Фактически, отцы несли ответственность только за детей, рожденных рабынями. Решения о будущем детей свободных женщин в этих обществах принимались братьями их матерей. Когда мужчина умирал, его наследниками становились сыновья его сестры, а не его собственные дети. А когда дочь выходила замуж, выкуп за невесту выплачивался ее дядям по материнской линии, а также частично ее отцу. Если мужчина хотел жениться, ему нужно было заработать «выкуп за невесту», который он должен был выплатить семье своей будущей жены, или же он мог обратиться за поддержкой к семье своей матери.
И даже в патрилинейных африканских обществах есть много примеров ценности женщин. В народной сказке из юго-восточной Нигерии, записанной британским окружным комиссаром в 1910 году, рассказывается история о черепахе с красивой дочерью, на которой хотел жениться принц. Мораль этой истории заключалась в том, что «всегда нужно иметь красивых дочерей, потому что, какими бы бедными они ни были, всегда есть шанс, что сын короля влюбится в них». 13
Если это было действительно так — что женщины высоко ценились за свой вклад в экономику — то как же возникла идея о том, что африканские женщины нуждаются в экономической помощи?
К второй половине XIX века миссия по спасению африканских женщин от тяжкого труда была в самом разгаре. Эпоха викторианских идеалов, когда жена отвечала за отдельное домашнее хозяйство, эффективное и гигиеничное ведение домашнего хозяйства, заменила более либеральное отношение к правам женщин, характерное для георгианского периода. Помощь африканским женщинам в выполнении «правильной» роли в экономике стала главным лозунгом европейского вмешательства и колониальной экспансии.
Во многих сельских общинах женщины в домохозяйстве — жены, рабыни, дочери, бабушки — делили между собой обязанности по ведению домашнего хозяйства, которые были бы понятны европейским миссионеркам и учительницам, но их условия жизни считались непристойными и досовременными. Особенно институт полигамии считался противоречащим христианским идеалам. Викторианцы из среднего класса могли полагаться на целый ряд женщин в качестве домашней прислуги, но только одна женщина в доме имела право на супружеские отношения.
Обеспокоенность колониальных чиновников и женщин-аболиционисток была двоякой: с одной стороны, роль женщин в обществе практически не отличалась от рабства, особенно в полигамных обществах. «Выкуп невесты» напоминал цену покупки. Многоженство было явным проявлением богатства. А работа, которую женщины выполняли, расширяя и обслуживая домашнее хозяйство, оставалась неоплачиваемой, хотя и способствовала его росту ( ). Но с другой стороны, активисты, выступавшие против рабства, конечно же, не пропагандировали отмену семьи! Как утверждают ученые Бенедетта Росси и Джоэл Куирк, «конечный результат можно лучше всего описать как патриархальную сделку, в которой европейские колониальные власти — в подавляющем большинстве мужчины — достигли негласного соглашения с африканскими политическими элитами — также в подавляющем большинстве мужчины — с целью минимизировать нарушение статус-кво путем создания механизмов, позволяющих им поддерживать свою власть в семье». 14
Фактически, именно навязывание европейских гендерных норм в сфере труда и домашнего хозяйства привело к слиянию рабства и брака. Европейцы полагали, что в африканских правовых традициях права жен были столь же ограниченными, как и в европейских. Поэтому они не могли понять формы экономической автономии, которыми обладали женщины в африканском обществе, и считали, что рабство и брак были довольно схожими явлениями. Поскольку они отказывались выплачивать компенсацию рабовладельцам в Африке, они никогда не стали бы платить им за освобождение порабощенных женщин и девочек. Вместо этого африканские рабовладельцы использовали представления европейских мужчин о статусе африканских жен, чтобы включить своих порабощенных женщин и девочек в свои домохозяйства в соответствии с правилами, принятыми в европейском обществе.
С момента своего первого вмешательства в экономику работорговли европейские филантропы были привлечены идеей поддержки женщин и девочек. Когда британские миссионеры начали прибывать в Сьерра-Леоне, они увидели возможность помочь людям, которые были переселены туда как «повторные пленники» из работорговли « ». Британский эскадрон по борьбе с работорговлей ежегодно доставлял в Фритаун сотни людей, перехваченных на незаконных работорговых судах. Но они не были уверены, что делать с ними после прибытия. Фритаун не был их домом, это был приют для беженцев. Поэтому, когда миссионеры выступили с планом обучения бывших пленников христианству и квалифицированному труду, британское государство с радостью передало им эту ответственность.
Отдельные девочки могли получать спонсорскую помощь от женских церковных групп в Великобритании для посещения миссионерских школ. По мере того как очевидные преимущества получения европейского образования становились ясными для местных родителей, которые хотели, чтобы их дочери продолжали приносить пользу своим семьям в условиях меняющегося общества, миссионерские школы также стали популярным выбором для тех, кто мог оплатить обучение своих детей.
Историк Сильке Стрикродт изучила различные образцы вышивок из школы для девочек, основанной миссионерами в колониальной Сьерра-Леоне, чтобы выявить противоречия в идеях и ценностях между британскими спонсорами и родителями из Сьерра-Леоне. Родители, которые могли позволить себе частное образование, снова и снова интересовались тем же, что и их британские коллеги: навыками, которые сделали бы их дочерей более ценными на брачном рынке, включая уроки французского, танцы, рисование и политику. Джулия Сасс была руководительницей Female Institution, школы-интерната для девочек из высшего общества, которая работала для формирующейся элиты Западной Африки в 1850-х и 1860-х годах. Родители, оплачивавшие образование своих дочерей, говорили школе, что «для девочек стало абсолютно необходимым уметь читать, писать, вести счета, работать и «хорошо разбираться в домашнем хозяйстве»». 15 Другими словами, стать похожими на европейских женщин из высшего общества.
Миссионеры, с другой стороны, были заинтересованы в том, чтобы научить девочек тому, что они считали «скромными домашними навыками», чтобы помочь им стать «тихими и разумными домохозяйками»: навыкам шитья, кулинарии и гигиены. 16 По словам Стрикродта, девочки тратили около двух часов в день, пять дней в неделю, на обучение шитью. А что же шили девочки? — «более 100 рубашек для освобожденных африканских мальчиков». 17
Навыки рукоделия ценились местными родителями, но не по тем же причинам, что и миссионеры: девочки покидали школу, чтобы стать швеями в Фритауне, живя самостоятельно или с другими девушками, обладающими такими же навыками. По словам Стрикродта, миссионеры были недовольны этим. На самом деле, одной из причин, по которой они продвигали шитье, было желание побудить женщин оставаться дома. Но в Фритауне, как и во многих растущих рыночных городах Африки, «женщины были привыкли зарабатывать свои собственные деньги, а не зависеть финансово от своих мужей». В переписи населения Фритауна 1831 года было зарегистрировано 217 «рыночных женщин» — 7 процентов от общей численности населения. 18
Когда в 1860-х годах прибыли католические миссионеры и открыли свою школу для девочек, родители использовали конкуренцию между конфессиями, чтобы побудить Женский институт с неохотой предложить те предметы, которые они хотели: «акварель, музыка, французский язык, искусственные цветы, древняя и современная история». 19 Казалось, что конкуренция между европейцами пойдет на пользу африканским родителям.