Даже с такого расстояния я вижу, как суровеют глаза инспектора.

— Это было жестокое и продолжительное нападение. Жертве повезло, что она осталась жива. Независимо от того, кто совершил преступление, когда они будут пойманы, правосудие восторжествует.

Вспышки нескольких камер освещают его мрачное лицо. Я размышляю над его словами. Разные люди по-разному понимают слово «правосудие». Для людей оно означает только пожизненное заключение. На мгновение я надеюсь, что это правда сделал кровохлёб. Я отбрасываю эту мысль так же быстро, как она приходит мне в голову. До своего обращения я считала, что смертная казнь бесполезна и неправильна. За последние месяцы изменилась не только моя жизнь. Я вздрагиваю и говорю себе, что моё мнение не поменялось и что я просто реагирую на жестокость преступления.

— Он проткнул ей ладони колом, чтобы пригвоздить к земле, — раздаётся тихий голос у меня за спиной.

Я подпрыгиваю на десять с лишним сантиметров в воздух. Вот вам и обострённые органы чувств. Я оборачиваюсь, узнавая напарницу Фоксворти. Ой, радость-то какая. Она подходит на шаг ближе.

— Её рот был забит грязью, поэтому она не могла кричать, но всё равно откусила часть языка. У неё сломаны обе ноги, — сержант Николлс поднимает брови. — Вы когда-нибудь видели кого-нибудь, кого избили так сильно, что тело не только побагровело от синяков, но и раздулось почти вдвое по сравнению с нормальным размером?

Я пристально смотрю на неё.

— Он собирался убить её, — продолжает она. — Ей удалось убежать только потому, что она вырвалась из-под кольев. Вы бы видели её руки, мисс Блэкмен. Интересно, хватит ли даже у кровохлёба вроде вас силы, чтобы разорвать собственную плоть подобным образом?

Я обретаю дар речи.

— Она выживет?

Николлс пожимает плечами.

— Возможно. Но даже если её раны заживут, ей всю оставшуюся жизнь будут сниться кошмары.

— Это был вампир?

Она встречается со мной взглядом.

— Вы мне скажите.

— Как её зовут?

— Мы не разглашаем никаких подробностей. У жертв тоже есть права.

— Я могу помочь! — вырывается у меня. — Если это сделал вампир…

Её губы кривятся.

— Тогда она никогда не обретёт покоя. Ваша братия не любит делиться. Даже если ублюдок, который это сделал, будет убит, вы нам не скажете. Мы будем месяцами гоняться за собственным хвостом, пока вы будете сидеть сложа руки и смеяться.

— Нет, — качаю я головой. — Это уже не так. Мы меняемся. Мы собираемся быть более открытыми и делиться тем, что происходит. Всё будет не так, как раньше.

Она наклоняется ко мне, пока её лицо не оказывается всего в дюйме от моего.

— Я поверю в это, когда увижу собственными глазами, — затем она разворачивается на пятках и уходит.

К горлу подкатывает желчь. Я зажмуриваю глаза. Потребуется нечто большее, чем мои слова, чтобы доказать, что Семьи наконец-то адаптируются к современному миру. Единственное, что поможет — это действия. Я думаю о сломленной женщине, лежащей менее чем в тридцати метрах от меня, и даю ей молчаливое обещание. Несмотря ни на что, я докопаюсь до правды, чтобы она знала. Я не могу срастить её кости или облегчить душевную боль, но я могу добиться справедливости, которой она заслуживает, в какой бы форме это ни проявилось. Речь идёт не только о том, чтобы улучшить порушенную репутацию Семей.

***

Фоксворти проговорился, что женщина была найдена в Саут-Бэнке. Решив, что пытаться проникнуть через систему безопасности больницы бессмысленно, я направляюсь прямиком туда, надеясь, что вокруг всё ещё достаточно следователей, чтобы я могла найти точное местоположение. Я паркую мотоцикл прямо через реку от здания парламента и на мгновение останавливаюсь, чтобы посмотреть на подсвеченный циферблат Биг-Бена, в то время как в моей голове проносятся болезненные воспоминания. Затем я встряхиваюсь и принимаюсь за работу.

Я быстро иду по набережной, мимо больших сверкающих зданий. На меня смотрит Лондонский Глаз, подсвеченный синим. Однако моё внимание привлекает не само колесо обозрения, а другие синие огни, которые мигают неподалеку, на краю парка Джубили.

Я хмурюсь. Это многолюдное место для такого продолжительного нападения; удивительно, что ублюдку, который это сделал, не помешал кто-то из прохожих. Должно быть, когда на жертву напали, на улицах едва стемнело; либо насильнику было наплевать, что его могут поймать, либо он хотел, чтобы это привлекло внимание. Я думаю о том, как её удерживали на месте с помощью кольев, и содрогаюсь. Не может быть совпадением, что традиционное оружие, применяемое для убийства кровохлёбов, было использовано для того, чтобы пригвоздить к земле человеческую женщину. Это не обещает ничего хорошего для Семей. Для нас.

За полицейским кордоном собралась небольшая толпа зевак. К сожалению, многие из них используют смартфоны для записи этого, по-видимому, захватывающего действа. Следователи в белых костюмах ползают по земле, а возле большого дуба стоит импровизированная палатка: такие обычно используют, чтобы скрывать трупы от посторонних глаз. У меня внутри всё переворачивается при мысли о том, насколько ужасна эта сцена, что её нужно скрывать.

Я не обращаю внимания на зевак и пытаюсь найти наилучшую точку обзора. Я не могу просто так появиться на месте преступления, мне придётся тайно прицепиться к полицейскому расследованию и использовать в своих интересах то, что они обнаружат. Однако прямо сейчас мои шансы увидеть или услышать что-либо кажутся ничтожно малыми.

Принцип, лежащий в основе любого места преступления, заключается в том, что каждая точка контакта как жертвы, так и преступника, может быть засчитана как молчаливый свидетель. Как бы это ни было неприятно для людей, которые живут или работают поблизости от таких мест, необходимо изучить все улики — от пятен крови до смазанных отпечатков ног и разбросанных травинок. Это кропотливый процесс. Большинство следователей пытаются сохранить улики, создавая два кордона: внутренний, где произошло главное преступление, и внешний, чтобы не подпускать никого, кого там быть не должно. В том числе и меня.

Единственное, что играет мне на руку — это то, что внешний кордон здесь, в парке Джубили, довольно небольшой; это означает, что у меня будет больше шансов узнать что-то полезное, потому что я смогу быть ближе к месту действия. Большинство других зрителей находятся на северной стороне, потому что там стоит палатка. Я направляюсь к началу подъездной дорожки, где установлены небольшие металлические подставки для ног, чтобы следователи могли добраться до места происшествия, не слишком нарушая его.

Полицейский в форме стоит в стороне, поэтому я стараюсь держаться от него подальше, чтобы меня не опознали как кровохлёба. Люди проходят мимо меня, и я напряжённо прислушиваюсь к тому, что они говорят о месте происшествия. К сожалению, все они слишком скрытны и заняты своими мрачными делами, чтобы что-то упустить. Мне придётся действовать более хитро.

Я осторожно отступаю назад. Из-за мигалок полицейских машин и больших временных прожекторов, установленных для освещения места преступления, здесь так светло, что можно подумать, будто сейчас полдень, а не середина ночи. Я опускаю голову всякий раз, когда кто-то проходит мимо меня, чтобы они не посмотрели мне в глаза и не заметили, что я принадлежу к вампирской расе. Затем я поворачиваю направо, пока не оказываюсь рядом с ближайшей машиной.

Окно опущено, и из радиоприёмника доносится металлический голос.

— Фокстрот Дельта. Квартира жертвы чиста. У нас есть разрешение начать обыск?

Откуда-то с другого конца города доносится треск ответа. Слишком много людей следят за рациями; полиция не настолько глупа, чтобы передавать достоверную информацию по такой незащищённой линии.

Я оглядываю салон машины, но он совершенно пуст. Не то чтобы я ожидала увидеть папку с пометкой «Секретные улики по делу об изнасиловании в парке Джубили», но это всё равно расстраивает.

Я перехожу к следующему автомобилю. Там смятая обёртка от шоколада, несколько пустых пакетов для улик и ещё кое-что. Я морщу нос. Мне совсем не везёт.

Я слышу шорох где-то вдалеке и поворачиваю голову, чтобы проследить за ним. Один из следователей в синих ботинках подходит к ближайшему фургону и отдаёт кому-то внутри несколько прозрачных пакетов для улик. Я просматриваю содержимое так быстро, как только могу, пока его не забрали. На этот раз освещение работает в мою пользу, и я замечаю несколько сигаретных окурков, несколько опавших листьев, на которых, как я полагаю, есть следы крови, и обрывок ткани. Ничего, что могло бы помочь моему делу прямо сейчас, но это даёт мне идею.

Ещё раз убедившись, что никто не смотрит в мою сторону, я завожу руку за спину и проверяю дверцу машины. Водитель явно считал, что оставлять машину незапертой безопасно, учитывая присутствие полиции вокруг нас. Я слегка приоткрываю дверь и просовываю руку внутрь, пока не получается ухватиться за угол одного из пустых пакетов для улик. Я вытаскиваю его и ухожу, прячась за деревом от посторонних взглядов. Я собираю немного земли с корней деревьев, насыпаю её в пакет и запечатываю. Я встряхиваю его несколько раз, затем ерошу свою чёлку, чтобы она прикрывала половину моих глаз.

Направляясь к фургону, я протягиваю пакет. Естественно, на мне нет необходимой защитной одежды, так что неизвестно, сойдёт ли мне это с рук. К счастью, техник внутри, очевидно, вымотан и больше озабочен возвращением в свою постель, чем тем, кто вручает ему очередную, вероятно, бесполезную улику.

— Вот, — говорю я хрипло.

— Из какого сектора? — скучающим голосом спрашивает он.

Дерьмо.

— Э-э, три.

Он закатывает глаза.

— Три чего?

Я моргаю.

— А, В или С?

— 3А, — пищу я, надеясь, что это не вызовет проблем в расследовании. Это всего лишь земля, так что я очень сомневаюсь в этом, но не могу избавиться от чувства вины.

Он берёт пакет и что-то записывает в блокнот. Я заглядываю через его плечо. На полках позади него аккуратно сложены пакеты с вещественными доказательствами, в одном из которых лежит удостоверение личности. Я переношу вес на левую ногу и двигаюсь так, чтобы лучше его видеть. Там фотография неулыбчивой женщины и имя: Коринн как-то-там. Чёрт возьми, её фамилия полностью скрыта. Я стискиваю зубы.

— Распишитесь здесь, — бурчит техник, протягивая планшет и ручку.

Я нацарапываю что-то неразборчивое и возвращаю ему, хотя ручку не выпускаю из рук. Он делает жест.

— Мне нужна эта ручка.

Я притворяюсь удивлённой и опускаю взгляд.

— О, да, глупенькая я! — я начинаю передавать ручку, но неуклюже спотыкаюсь, так что она падает на землю. Он ругается, когда я запинываю ручку под выхлопную трубу. — Чёрт, извините, — извиняюсь я, опускаясь, чтобы найти её. Через минуту-другую я встаю. — Я ничего не вижу. У вас есть фонарик?

Он вздыхает и идёт в заднюю часть фургона. Я быстро захожу внутрь вслед за ним.

— Тебе сюда нельзя! — кричит он.

Я делаю ещё шаг и смотрю на пакет с уликами. Коринн Мэтисон. Затем я поднимаю ладони, когда он поворачивается ко мне лицом.

— Извините, — говорю я, отступая.

— Ты что, ничего не знаешь о цепочке доказательств? — огрызается он. — Ты вообще кто такая?

Я перестаю притворяться и выбегаю из фургона. Техник что-то кричит мне вслед, и несколько голов поворачиваются в мою сторону. Несколько человек бросаются в погоню, но я вампир. Даже в свой худший день и даже будучи новообращённой, я могу убежать от любого человека. Я выбегаю из парка, мчусь по улице и прочь.

***

Я не замедляю шага, пока не оказываюсь на приличном расстоянии. Я проклинаю свою неосмотрительность, когда припарковала мотоцикл так близко к месту преступления. Мне придётся забрать его позже. Тем не менее, теперь у меня есть за что зацепиться, даже если это всего лишь имя. Я достаю свой телефон, подключаюсь к интернету и ищу Коринн.

Это настолько необычное имя, что в Лондоне всего три Коринн Мэтисон пользуются социальными сетями. Я надеюсь, что среди них та, которая мне нужна. Учитывая, что первая Коринн, судя по всему, носит школьную форму, и помня, что в показаниях Фоксворти упоминалось, что жертве было тридцать пять лет, я сужаю список до двух. У обеих высокие настройки конфиденциальности, и я могу видеть только их фотографии в профиле. Вторая, с пышными светлыми кудрями и дружелюбной улыбкой накрашенных губ, стоит рядом с маленькой кофейней под названием «Обними кружку». Мне требуется меньше минуты, чтобы понять, что она расположена в Ист-Энде.

Я останавливаю такси. Единственное преимущество того, что я могу выйти на улицу только после захода солнца — это минимальное движение транспорта. Дорога туда не займёт много времени.

Водитель разговорчив, и мне приходится отвечать, хотя я бы предпочла остаться наедине со своими мыслями. Каждому вампиру в городе приказано быть как можно более дружелюбным и сговорчивым; чем большему количеству людей мы сможем доказать, что у нас нет дурных наклонностей, тем лучше. Формально я могу обойти это правило, поскольку я единственный известный кровохлёб без Семьи, и поэтому свободна от подобных ограничений, но поддерживать хорошие отношения — это разумный поступок.

— Итак, — говорит таксист с сильным лондонским акцентом, растягивая слова, — держу пари, вы пытаетесь выследить кое-какого маньяка, — он поворачивает голову в сторону парка. — Копы действительно стараются изо всех сил.

К настоящему времени новость, вероятно, уже облетела весь город, не столько из-за изнасилования, сколько из-за того, что главный подозреваемый — вампир. Я потираю лоб.

— Это неудивительно. Если выяснится, что тот придурок, который это сделал — вампир…

Он бросает взгляд в зеркало заднего вида и кивает.

— Да. Вы все в дерьме. Вам нужно найти его раньше, чем это сделают они.

Я смотрю ему в затылок.

— Вас это беспокоит?

— У меня нет никаких претензий к кровохлёбам. Без обид, — поспешно добавляет он, — это просто из-за крови. У меня от неё мурашки по коже, — и у него, и у меня. — Но, по крайней мере, если вы доберётесь до него первыми, он получит по заслугам. Нам стоит брать с вас пример — это лучше, чем тратить деньги налогоплательщиков на то, чтобы он прожил в удобной камере до конца своих дней. Спутниковое телевидение и трёхразовое питание, — усмехается он. — Это неправильно.