Дмитрий сразу прошёл в душевую, Счастье стремглав залетело за ним, и со взглядом, полным мольбы, встало первым под струю тёплой воды.

– Всегда бы так, а то не упросишь, всё языком норовишь. Получается, Счастье моё белое таёжное, для помывки в ванной чертей на тебя не хватало, буду впредь знать о таком каламбуре.

Счастливчик обиженно и протяжно взмяукнул и подставил своё, увы, бесхвостое тело под водную благодать. Уже через несколько минут он вновь был прежним белоснежным красавцем, правда, отчасти усечённым, оттого казался чуть мельче обычного, но всё равно неприлично здоровенным котярой.

– Братишка, да тебе без хвоста даже лучше, – потрогав ещё не заживший обрубок, искренне гоготнул Диман и ободряюще попытался успокоить: – Хвост твой тебя только портил и очернял, будто в дёготь окунут был, ну прям ложка дёгтя в бочке с мёдом. Правда, кусочек чёрненький остался, не дорубили, гады-бесы.

Котищу явно не понравился пусть и приободряющий, но явно пренебрежительный тон, и он неожиданно выдал такое длинное и тонкое «ми-и-и-и-и-у», что Диме стало дико стыдно за свою неуместную шутливость. К тому же тело, покрытое ранами и ссадинами, ужасно болело и стенало. Дмитрий, игнорируя эти стоны и боль, смыл все следы слизи и крови, вместе с ними ушла и вонь после Моракса. Любимое Счастье, мокрое, принявшее, наконец, свой естественный цвет, сидело рядом и смотрело на купающегося старшего брата. И вот сейчас дорогое и любимое Счастье было рядом, Счатье, которое жизнь и тайга когда-то, пять лет назад, преподнесли и вручили бродяге-Диману, а точнее, всучили, втюхали, впендрили этот, тогда ещё совсем крохотный, чуть живой, дрожащий комочек белого таёжного счастья…