ШАННОН

Я приехала в школу, но мой гнев ничуть не утих.

Я была в таком бешенстве, что буквально ощущала его вкус и даже получала какое-то извращенное удовольствие.

Уж лучше так, чем привычные отчаяние и страх, как всегда в подобных случаях.

Гнев придавал мне храбрости и пофигизма, необходимого, чтобы сделать все, что я задумала.

Вопреки собственному разуму, понимая, что идея плохая, я знала, что должна это сделать.

Я намеревалась прояснить с Джонни Каваной несколько вещей, а потом уйти со спокойным сердцем и чистой совестью, потому что никак не могла игнорировать материнские угрозы.

После вчерашней катастрофы и утреннего спора с матерью адреналин в крови зашкаливал. Я сделала успокоительные вдохи-выдохи и зашагала по коридору к личным шкафчикам пятигодков.

Джонни я заметила еще на подходе. Прислонившись к шкафчикам, он разговаривал с парнями – судя по виду, сверстниками. Увидев его, я судорожно выдохнула.

Невидимость – великолепная штука и необходимое орудие выживания для таких, как я.

Общение с будущей звездой ирландского регби выбивает это орудие из рук.

Собрав в кулак всю свою смелость, я пошла прямо к нему, уповая на бурлящий адреналин, который доведет меня до цели.

Заметив меня, Джонни резко вскинул голову. Я ощутила его пристальный взгляд. Синие глаза были возбужденными и настороженными, но я не остановилась.

Не могла остановиться.

– Мне надо с тобой поговорить, – объявила я, подойдя к нему. Я дрожала с ног до головы.

Казалось, на меня сейчас смотрит тысяча пар глаз.

Я ожидала, что произойдет одно из двух: Джонни или прогонит меня, или согласится пойти в тихое место и там поговорить.

Когда он вскинул голову и тихо произнес: «Вон!» – я поняла, что была права насчет первого сценария.

Мои адреналин и смелость поспешили выполнить его приказ.

Понурив плечи, я повернулась, чтобы сделать то же самое, ощущая себя сдутым шариком. Но он теплой рукой взял меня за запястье и подтянул к себе.

– Не ты, – прошептал мне на ухо Джонни, поставив перед собой. – Они. – Синие глаза скользнули по двоим парням, которые глядели на нас с любопытством. – Валите, – тоном, не терпящим возражений, произнес он.

С изумлением и почти трепетом я смотрела, как оба парня и еще семеро учеников, находившихся в коридоре, молча повернулись и ушли.

– Ну и ну, – выдохнула я, когда мы остались в коридоре одни. – А ты тут правда шишка. – Я повернулась к нему и, как обычно, задрала голову, чтобы видеть его лицо. – Это было нечто.

Джонни наградил меня мальчишеской ухмылкой, которая тут же сменилась хмурым выражением, стоило ему взглянуть на мое лицо.

– Что случилось? – спросил он, в упор глядя на меня. – Какая тварь довела тебя до слез?

– До слез? – переспросила я и покачала головой. – Я же не плачу.

– У тебя глаза красные и опухшие, – сухо констатировал он. – Значит, ты плакала, причем недавно. – Его взгляд переместился на мою щеку. – И что за хрень у тебя с лицом?

– Что?

– Лицо. Щека красная.

– Со мной все в порядке, – буркнула я, пятясь от его слишком уж проницательных глаз.

Только тогда я заметила, что он по-прежнему держит меня за руку.

Джонни это тоже заметил, тут же убрал руку, отодвинулся и провел пальцами по своим растрепанным волосам.

– Что у тебя с лицом?

Отец ударил газетой…

– Да так, не обращай внимания, – пробормотала я, стирая с лица оставшиеся следы от слез.

– Назови имя, – прорычал Джонни, упирая руки в бока. – Я быстро разберусь.

– Что… нет! Говорю тебе, все совершенно прекрасно, – затараторила я. – Просто у меня аллергия.

– У меня тоже. Стойкая аллергия на придурков и всякое дерьмо, – проворчал Джонни. – А теперь назови имя того, кто довел тебя до слез, и я разберусь.

Я на мгновение задумала: а не сказать ли про отца? Интересно, правда ли Джонни с ним разберется?

Судя по выражению его лица, он бы мог.

Ему бы хватило и роста, и силы.

Я тряхнула головой, прогоняя нелепую мысль, посмотрела на него и произнесла:

– Мне нужно кое-что тебе сказать.

– Конечно нужно. Имя.

– Имя? Помолчи немного, – попросила я. – Я должна тебе сказать кое-что важное, а ты меня отвлекаешь.

Джонни открыл рот, собравшись возразить, но быстро закрыл.

У него на шее задергалась жилка, однако он напряженно кивнул и сказал:

– Я слушаю.

Ну, поехали…

– Ты наверняка помнишь, что тебе запрещено разговаривать со мной, – начала я, стараясь говорить тихо. – Во всяком случае, так утверждает моя мать. Тебя ведь предупреждали о том, чтобы держался от меня подальше? Извини, что тебе пришлось это выслушивать, – торопливо добавила я. – Моя мать правда тебе это говорила? Тебе грозили наказанием? Я ничего об этом не знала.

– Думаю, слова «держись подальше» похожи на твою мать, – усмехнулся Джонни, засовывая руки в карманы. – Но ты не волнуйся, Шаннон. Я уже большой мальчик и могу за себя постоять.

Последнюю фразу он произнес уже без улыбки.

– Но ты все равно разговаривал? – допытывалась я, удивляясь, что так откровенничаю с парнем, который по всем меркам был для меня совершенно чужим. – В смысле, ты не старался держаться от меня подальше?

Он неохотно кивнул. В глазах – настороженность и неопределенность.

Я судорожно выдохнула:

– Так вот, я хотела тебе сказать, что моя мать не создаст тебе неприятностей. Мы с ней поговорили. Расставили все точки.

– И ты об этом хотела мне сказать? – Джонни недоверчиво посмотрел на меня. – О своей матери?

Я кивнула.

– И еще: я сообщу мистеру Туми, что между нами все улажено. – Я тяжко выдохнула и заставила себя произнести: – Я также хотела извиниться за свое вчерашнее поведение.

Плечи Джонни напряглись, затем он, как и я, тяжело выдохнул.

– Ты была права, – помолчав, сказал он. – Я слишком остро реагировал и вообще паршиво себя вел.

– Может, и так, – совсем тихо ответила я – Но тогда я не знала, как много значит для тебя регби.

– А теперь знаешь? – угрюмо спросил он. – И думаешь, что все понимаешь?

– Не все. – Я закусила губу, подыскивая дальнейшие слова. – Но я понимаю страх, и так мне легче понять, почему ты заставляешь себя играть, несмотря на боль.

Его плечи снова напряглись. Он молчал так долго, что я перестала ожидать ответа.

– Это все, что мне нужно было тебе сказать, – прошептала я. – Пока, Джонни.

Я повернулась и ушла.

* * *

Как я себе и обещала, после этого я уже не искала глазами Джонни Кавану.

Я прояснила, что хотела, и ушла.

Весь день я не заходила в коридоры, по которым он шагал между уроками. За минувшие недели я тщательно их изучила. На большой перемене я не пошла в столовую.

Он всегда сидел вместе с другими регбистами у самого входа, и я никак не могла бы игнорировать его присутствие.

С моей стороны это были излишние меры предосторожности, потому что несколько раз за день наши пути все-таки пересеклись, но Джонни старательно меня не замечал: ни улыбок, ни даже взгляда в мою сторону. Я делала вид, что меня это не волнует.

С чего бы мне волноваться?

Я же приняла решение.

Однако я по-прежнему волновалась…

Словно мазохистка (а я и была таковой), во время урока информатики я полезла в Интернет и посмотрела, что про него пишут.

Результаты поиска и слова подруг лишь подтверждали то, о чем рассказал Джоуи.

Джонни Кавана был знаменитостью.

Я заставила себя погрузиться в материал урока, попытавшись заблокировать все мысли о Джонни. Но это оказалось непросто: в школе его имя всплывало постоянно.

Так что я вряд ли могла избегать его совершенно.

На большой перемене я призналась Клэр, что вчера Джонни подвез меня домой. Зрачки подруги так расширились, что я испугалась, как бы ее не хватил удар.

Я тут же пожалела о своей откровенности: Клэр была не из тех, кто выслушает и забудет.

Она завалила меня вопросами. Ее интересовало, о чем мы говорили по дороге. Я стойко молчала. Тогда она стала указывать мне на него в коридорах и рисовать в тетрадях сердечки с инициалами Ш. Л. и Дж. К.

К счастью для себя, я умела уходить от нежелательных тем и отрицать то, в чем не хотела признаваться. Убедившись, что я не клюю на ее приманку, Клэр оставила попытки выудить из меня подробности.

Я была только рада: не хотела, чтобы кто-то знал о моем внутреннем разладе.

Но она знала, что мне нравится Джонни, и это уже было плохо.

Во всем этом хаосе обнаружилась и светлая сторона: за целый день Ронан Макгэрри даже не взглянул в мою сторону.

На уроке французского он сел не сзади меня, как раньше, а в другом конце класса и старательно вел себя так, словно меня не существовало.

Это меня определенно устраивало.

Мне не хотелось, чтобы на меня обращали внимание, особенно он.

Правда, я сразу заметила у него свежий синяк под левым глазом и разбитую губу.

В глубине души я знала, что разукрасил его, конечно же, Джонни.

«Глупо было оставлять пальто дома», – думала я по дороге на автобус, особенно если учесть, что я промокла до нитки.

Нет. Я тряхнула головой. Если подумать, я скорее утону, чем приму жалкий искупительный дар матери в виде пальто.

В прежние разы это была шоколадка, чашка чаю, новая резинка для волос или иной способ подкупа, предложенный с намерением заткнуть мне рот.

На одной из перемен я получила ее эсэмэску: «Я не стану вредить мальчику». Я прекрасно понимала: сообщение послано в надежде, что я пришлю ответное, такого же содержания.

Я не ответила по двум причинам.

Первая. У меня на телефоне по-прежнему не было денег.

Вторая. Она не заслуживала того, чтобы я ее успокаивала.

С чего я должна думать о ее спокойствии, когда сама всю жизнь в постоянном напряжении?

Конечно, моя угроза рассказать директору вышибла ее из колеи.

И мать была не единственной, кого вышибла из колеи моя непредсказуемая реакция.

Я ощущала себя зверем, загнанным в клетку, в угол.

Никогда еще я не наносила ответного удара.

Никогда еще я не чувствовала достаточно сил для этого.

Мое ребяческое бунтарство было бесполезным, поскольку я же и окажусь пострадавшей, если простужусь, но возьми я утром у матери пальто, это означало бы готовность закрыть глаза на все, что случилось.

А я отказалась закрывать глаза.

Вернувшись домой, я старательно проигнорировала отца, торчащего на кухне, и поднялась к себе. Уж лучше умереть от голода, чем спуститься на кухню и увидеть его физиономию.

Трезвый он сегодня или нет – я ненавидела его всеми фибрами своей души.

Боковым зрением я заметила у себя на кровати конверт с эмблемой Томмен-колледжа.

Я подбежала к кровати и рванула конверт.

Округлившимися глазами я смотрела на бланк родительского разрешения.

Мать его подписала.

Зажав бланк в руке, я повалилась на кровать и судорожно выдохнула.

Я еду в Донегол.