ШАННОН

На следующее утро, в среду, я проснулась, собралась в школу и тут обнаружила, что меня ждет мама.

Я так торопилась убраться из дома, подальше от отца, что сначала не заметила ее.

Уже в коридоре, снимая пальто с вешалки, увидела ее сидящей на кухне с чашкой кофе в руках.

– Мама? – Я замерла.

Вид у нее был изможденным: темные круги под глазами, лицо бледное и мрачное.

На ней был старый обтрепавшийся халат в горошек – подарок Даррена, сделанный незадолго до его ухода из дома.

Бросив пальто на перила, я прошла в кухню.

– Ты почему не спишь?

– Доброе утро, Шаннон, – произнесла она, натянуто улыбнувшись. – Посиди со мной немного.

Я согласилась, потому что непривычно было видеть ее так рано утром, и я понимала: что-то не так.

Я взглянула на часы, проверяя: может, я случайно проспала, но нет: 5:45.

Значит, я проснулась раньше обычного, что-то определенно было не в порядке.

Выдвинув стул, я уселась напротив.

– Мам, ты чего так рано поднялась?

– А что, я не могу проводить тебя в школу?

Нет.

Что-то тут не так.

Совсем не так.

Должно быть, мое молчание показалось маме слишком красноречивым, поскольку она отставила кружку и потянулась к моей руке.

– Шаннон, – наконец произнесла она. – Я знаю, тебе кажется, что мы… что иногда твой отец не слишком… Я хочу, чтобы ты знала: я одинаково люблю всех своих детей, но ты – особенная.

Вранье, мамочка.

Никакая я не особенная.

Даррен был ее любимчик, и когда он ушел, в маме что-то надломилось.

По правде говоря, она едва замечала меня, крутясь между работой и возней с младшими детьми.

Я любила свою мать, искренне любила, но это не мешало мне ненавидеть ее слабость. И я ненавидела.

Сильно.

Мне стало неуютно. Я вытащила руку из-под ее руки и спросила:

– Ты подписала разрешение на поездку со школой в Донегол?

Я знала, что нет.

Бланк до сих пор лежал на хлебнице неподписанным.

– Шаннон, мне боязно отпускать тебя так далеко от дома, – объяснила она, теребя нижнюю губу. – Донегол – это же на другом конце страны.

Вот именно.

– Мама, я хочу поехать, – прошептала я. – Клэр и Лиззи едут, и я тоже хочу. Очень хочу. Разрешение нужно подписать до пятницы, иначе меня не возьмут.

В общем, тут я соврала. Подписанные бланки нужно было сдать после каникул, но других способов надавить на маму и заставить ее подписать разрешение я не знала.

– А если там с тобой что-то случится? – задала она вполне ожидаемый вопрос. – Вдруг кто-то на тебя нападет?

– Гораздо вероятнее, что это случится дома, – шепотом ответила я.

Она даже вздрогнула:

– Шаннон!

– А он тебе рассказал, что́ произошло вчера вечером? – бросила я, понимая, ради чего она меня ждала.

Она хотела об этом поговорить; точнее, хотела убедиться, что я не стану никому рассказывать.

Я расправила плечи и дерзко посмотрела на мать:

– Он тебе сказал, что сделал с Джоуи?

– У него есть имя, – напряженно ответила мама.

– Так он тебе рассказал? – не отставала я.

– Да, твой отец рассказал мне о вчерашнем, – наконец подтвердила она.

– И что? – Я привалилась к спинке стула, всматриваясь в материнское лицо. – Тебе больше нечего сказать?

– Шаннон, все не так просто. – Мама тяжело вздохнула и опустила голову. – Мы все сейчас живем в очень напряженной обстановке. Летом мне рожать, а у твоего отца нет работы. С деньгами туго. Шаннон, естественно, это сказывается на твоем отце. У него столько забот…

– Мама, он разбил Джоуи губу! – Я проглотила вязкую слюну. – Из-за пачки печенья. А если он так беспокоится о деньгах, может, ему перестать проигрывать и пропивать детские пособия?

От моих слов маму передернуло, но я была рада, что их произнесла.

Их нужно было произнести.

Я хотела, чтобы она начала слушать.

– Отец сказал, что ты явилась с большим опозданием, – продолжала мама. – И его очень расстроила твоя фотография в газете.

– Эта фотография была сделана на школьной спортплощадке!

– С парнем?

– Боже! – не выдержала я. – Хоть ты не начинай.

– Не буду. – Она покачала головой. – Я тебя не упрекаю. Я понимаю такие вещи, но твоего отца это очень расстроило. Ты знаешь, как он относится…

– Значит, это я виновата, что он избил моего брата и пытался меня задушить? – спросила я, едва сдерживая гневные слезы, готовые хлынуть наружу. – В чем именно моя вина? Поздно вернулась? Позволила себя сфотографировать? Перевелась в Томмен? Мама, в чем я провинилась? Или я вообще все делаю не так? Может, это я виновата во всем, что не так в этом доме?

– Шаннон, конечно, это не твоя вина, – быстро дала задний ход мама. – Ты не виновата, и отец тебя очень любит. Но ты же знаешь, он боится, что ты кончишь как я. А с Джоуи у него очень непростые отношения, – сказала она, пытаясь этим враньем снять с себя ответственность. – Джоуи не стоит провоцировать его…

Я тряхнула головой, заставив ее замолчать.

– Хватит его защищать, – прошипела я, стараясь говорить тихо, чтобы не разбудить человека, который счастливо ломал мою жизнь с тринадцатого марта тысяча девятьсот восемьдесят девятого года – с того самого дня, когда я появилась на свет в этой гребаной токсичной семье. – Хватит, мама! Никакие твои слова не помогают. Все просто происходит снова и снова. Так что перестань его оправдывать и объяснять его закидоны. Мы устали это слушать.

– Шаннон, я делаю все, что в моих силах, – прошептала она.

– Для кого, мам?

Она сердито сверкнула на меня глазами:

– Для своей семьи.

– Для него.

Мама дернулась, как от пощечины, но я не взяла своих слов назад.

Я сказала правду.

– Ты не имеешь права так со мной говорить, – резко бросила мне она. – Ты не представляешь, как тяжело каждый вечер возвращаться домой, где идет третья мировая война.

Я не ответила.

Мне было нечего сказать.

Если она всерьез верила, что я не знаю, каково жить в зоне боевых действий, тогда получается, она была не только безответственной матерью, но и страдала от бредовых фантазий.

– Шаннон, я устала от этого, – сказала она. – У меня сил нет так жить. И я устала от того, что собственные дети меня судят.

– Тогда добро пожаловать в клуб, – насмешливо сказала я. – Мы все устали так жить.

– Не дерзи мне, – предупредила она. – Я не потерплю к себе такого отношения. Учти, я расскажу…

– Отцу, да? – докончила я, почти срываясь на крик. – Мама, это все, что ты хотела мне сказать? Пожалуешься ему на меня?

– Шаннон, ты обязана проявлять ко мне хоть каплю уважения, – рявкнула она. – Я работаю не разгибая спины, чтобы ты могла учиться, и мне не нравится, когда ты говоришь со мной так, будто я кусок дерьма у тебя на подошве!

– А мне не нравится, когда меня называют шлюхой всякий раз, когда я возвращаюсь домой, – выдала я, не в силах сдержать эмоции.

Я понимала, что расстроила мать. Внутри бурлило чувство вины, смешиваясь с обычными презрением, страхом и злостью.

– Потому что он так меня назвал, – хрипло добавила я. – По мнению моего отца, я всего-навсего грязная шлюха.

– Он за тебя волновался, – ответила она. – Он не знал, как ты доехала домой.

– Волновался за меня и потому назвал шлюхой? – Я возмущенно тряхнула головой. – В этом, несомненно, есть смысл.

– Потому что ты была на том снимке…

– А ты сама его видела?

– Нет.

– Если бы видела, то поняла бы, что там нет ничего непристойного! – Смахнув предательскую слезинку, я шмыгнула носом и сказала: – Мама, я никогда не была с парнем, и ты это знаешь. Однако он продолжает обзывать меня шлюхой, а ты не вмешиваешься.

– Неправда, – стала защищаться она. – Я говорила с отцом об этом, и он обещал больше не называть тебя так.

– Забудь. – Оттолкнув стул, я порывисто встала и пошла к двери, не желая выслушивать очередное оправдание отцовских действий. – Давай забудем.

За столько лет я вдоволь наслушалась ее объяснений.

– Мне пора. Не хочу снова опоздать на автобус и заработать еще охапку проблем.

– Подожди. – Мать встала и пошла за мной. – Я еще не все сказала.

– А я всё, – выпалила я, сбросив с плеча ее руку.

Прикосновение было нежным и от этого ощущалось гораздо больнее, чем любая ее пощечина.

Игнорируя материнские возражения, я вышла из кухни.

– И все-таки как ты вчера добиралась домой?

Ее вопрос настиг меня возле двери.

– Что? – переспросила я, поворачиваясь к матери лицом.

– Отец считает, что вчера тебя подвозила Ифа. – В глазах матери сквозила тревога. – Но это неправда. Я знаю, она по вторникам работает допоздна. Вот я и спрашиваю: как ты доехала?

– Какое это имеет значение?

– Такое, что от нас до Томмена пятнадцать миль. Шаннон Линч, я хочу знать, как ты одолела это расстояние, – допытывалась она. – У тебя опять начались проблемы? Ты намеренно опоздала на автобус, чтобы не попасться на глаза своим обидчикам? Над тобой снова издеваются?

– Мама, в этой школе никто надо мной не издевается, – задохнулась я.

– Шаннон, ты не в первый раз опаздываешь на автобус, – возразила она, пристально глядя на меня голубыми глазами. – Если тебя травят, обязательно расскажи. Я тебе помогу.

– Мама, я люблю Томмен. Я там счастлива!

Эти слова выскочили сами, удивив меня. Но я сказала правду.

Поразительно, но я поняла, что и правда люблю новую школу.

– Тогда как ты добралась до дома? – в третий раз спросила мама. – Говори!

– Меня подвез Джонни Кавана, – выпалила я, преодолевая желание заорать во все горло. – Ну что? Теперь ты довольна? Это с ним меня сфотографировали на прошлой неделе. А вчера, узнав, что я опоздала на автобус, он предложил меня подвезти. Я согласилась. Так что можешь помчаться наверх и рассказать отцу, насколько он был прав, считая меня грязной шлюхой.

Мамино лицо стало мертвенно-бледным.

– Я звоню в школу.

– Что? – насторожилась я, во все глаза глядя на нее. – Зачем?

– Этому парню нельзя даже приближаться к тебе, – сердито ответила она.

– Почему нельзя?

– Потому что он устроил тебе сотрясение мозга!

– Это был несчастный случай.

– Я звоню мистеру Туми.

Повернувшись, она пошла в кухню за мобильником. Я поспешила за ней:

– Мама, не надо! Слышишь?

Я вырвала мобильник из ее рук.

– Шаннон, верни мне телефон, – потребовала она. – Немедленно!

– Ты ведь даже толком не знаешь, как все было! – крикнула я, прижимая к груди ее мобильник.

– И знать не хочу. – Она все-таки вырвала у меня свой телефон. – Правила ему известны. Школьная администрация все подробно объяснила. Ему запрещено разговаривать с тобой. Шаннон, его предупреждали, и в недвусмысленных выражениях. Его должны были отстранить от занятий еще в тот раз. Но я с ним разберусь, и теперь его точно отстранят.

– Джонни тут вообще ни при чем, – выдавила я. От мысли, что по моей вине у Джонни могут возникнуть крупные неприятности, мое сердце бешено забилось, а голова пошла кругом. – Он извинился за случившееся. Заплатил за испорченную форму. А вчера он заступился за меня, когда один парень стал ко мне приставать. Мам, я от него видела только хорошее.

Мама была некрупной женщиной, но в ней было пять футов и восемь дюймов, и она была на пятом месяце, и в тот момент я вдруг почувствовала себя совсем маленькой.

Когда она начала набирать номер, я поняла, что дошла до точки.

– Я не успела на автобус! – крикнула я, в ужасе глядя, как материнский палец нажимает клавиши. – Я боялась прийти поздно из-за него! Я согласилась, чтоб меня подвезли, потому что была в отчаянии! Я знала, что он сделает, если я вернусь на следующем автобусе!

– Шаннон. – Палец матери замер. – Ты не должна бояться приходить домой.

– Не должна?

Я убрала волосы от лица и показала на шрам на виске.

Отец одарил меня им, когда мне было одиннадцать, и он едва не искалечил меня бутылкой из-под виски.

Шрамов, оставленных той бутылкой, было намного больше, и мама давно знала о них.

– Тебе так хочется разобраться с агрессией в школе, мам, – всхлипывала я, даже не пытаясь вытирать слезы, катившиеся по щекам. – А ведь главный агрессор живет под этой крышей.

Мама вздрогнула, как от удара.

Я ее пальцем не тронула.

А то, что она сейчас почувствовала, – это холодная и жесткая реальность ударила ее по лицу.

– Ты должна оставить Джонни в покое! – хрипло, яростно закричала я. – Он не сделал ничего плохого! Абсолютно ничего!

Я уже не думала о тишине в доме.

Разбужу отца – значит разбужу.

Получу от него очередные побои – ничего, заживет.

Я не собиралась сдерживаться и волновалась сейчас только за парня, который ничем не заслужил, чтобы его втягивали в гущу моего семейного безумия.

– Мама, я не шучу, – срывающимся голосом предупредила я. – Если ты позвонишь в школу и у Джонни начнутся неприятности, я расскажу школьной администрации все, о чем молчишь ты и не хочешь, чтобы об этом узнали.

– Шаннон, – прошептала мама, хватаясь за грудь.

– Все расскажу, – повторила я.

Я повернулась к двери и уже не оборачивалась.

«Шаннон, постой», – были последние слова перед тем, как я захлопнула дверь в домашние беды.

Запрокинув голову к хмурому небу, я закрыла глаза и просто ощущала, как дождевые капли падают на лицо и волосы.

Я стояла посреди проливного мартовского дождя и молила о Божественном вмешательстве или хотя бы о небольшой передышке от ада, который назывался семьей, где меня угораздило появиться на свет.

Я никогда не хотела возвращаться в этот дом.

Сознание того, что иного выбора нет и возвращаться все равно придется, было особой разновидностью ада.

Обычно убегают от чего-то. Впервые в жизни мне хотелось, чтобы существовало безопасное место, куда я могла убежать.

Я чувствовала, что медленно умираю в этом доме.

В своем родном доме.

Там, где я вроде бы могу спокойно преклонить голову.

Там, где я вроде бы должна чувствовать себя в безопасности.

Дверь за спиной открылась, и каждый мускул моего тела напрягся в грозном предчувствии.

Он проснулся, и теперь мне конец.

– Шаннон, – зазвучал в моих ушах голос матери, частично рассеяв страх. – Ты забыла взять пальто.

Сделав усилие над одеревеневшим телом, я повернулась. Мама стояла в проеме, держа мое пальто.

– Тебе нельзя без пальто, – хрипло произнесла она, указывая на небо. – Сегодня весь день будут дожди. Я слышала прогноз.

– Мама, неужели ты не устала от всего этого? – дрожащим голосом спросила я, удерживая слезы. – Неужели тебе до смерти не надоело притворяться?

Ее лицо исказилось.

– Шаннон…

Она сделала шаг ко мне, а я – три шага назад.

Я так больше не могу.

Я не могу больше так жить.

Я перед матерью душу вывернула.

А она волнуется из-за пальто.

– Плевать мне на пальто, – пробормотала я и помчалась к автобусной остановке. Мне отчаянно хотелось быть предельно далеко от своей семьи. – Да пошла эта жизнь!