Я был святым.
Без шуток.
Я был искренне уверен, что заслужил медаль за самообладание, которое проявил с Шаннон там, в спальне. Сомневаюсь, чтобы нашелся другой парень моего возраста при таких чувствах к девушке, как мои чувства к Шаннон, – к девушке, похожей на Шаннон, – который сумел бы остановиться и не пойти дальше.
Несколько часов спустя я все еще старался оценить все то лучшее и худшее, что я когда-либо сделал. Потому что мне хотелось оказаться внутри этой девушки больше, чем дышать, и ее девственность маячила перед моим носом, словно долбаный Большой шлем[22], – и это было сильнейшее искушение. Но я поступил правильно, чтоб меня! Я остановился. Я поставил ее желания выше моих, и это отчасти меня успокаивало. Так что потом, когда я высказался и мы спустились, я пил горячий шоколад с ее подругой, болтал, подбадривал Шаннон – она в этом нуждалась – и сдерживал Гибси, насколько мог, и все это в глубочайшем унынии из всех, известных человеку.
Когда Шинейд Биггс вскоре после девяти вернулась с работы и выставила нас с Гибси, я был готов зарыдать от радости. При всей ее бесцеремонности, я был ей признателен, потому что мне требовался перерыв.
Я хотел поскорее попасть домой, потому что уже не мог выносить все это.
Больше пяти сраных месяцев прошло, и, с болью или нет, я собирался кончить.
Даже если меня это убьет, на хер.
Я почти ни слова не произнес всю дорогу до дома. Одно только предвкушение уже убивало меня, я превратился в комок нервов. Страх, волнение и жажда возбуждали меня, их подстегивали воспоминания: Шаннон лежит на спине, и я между ее ног…
К счастью, Гибси тоже о чем-то сосредоточенно думал, пока вел машину, и даже не заглушил мотор, когда остановился перед моим домом. Вместо того он почти равнодушно сказал:
– Заскочу за тобой утром, чел, – и тут же снова уставился в лобовое стекло.
Я понятия не имел, что с ним не так, – наверное, он дулся из-за того, что мать Клэр нас выгнала, – но пока не мог думать об этом: я собирался, черт возьми, подрочить, так что его проблемы стояли далеко не на первом месте.
Когда я вошел в дом, мне показалось, что сам Иисус приглядывает за мной с небес, потому что мама вела какой-то деловой разговор и громко командовала через гарнитуру, расхаживая по кухне с папкой в руке. Богом клянусь, я готов был упасть на колени и вознести молитву при виде этой картины. Когда она попыталась поймать мой взгляд, я быстро поднялся по лестнице, опираясь на костыль, – скорее ради нее, чем ради себя.
На время изгнав из спальни Сьюки, я захлопнул дверь и стал быстро раздеваться. Почему так хотелось раздеться догола, я бы не смог объяснить, но я весь горел и нуждался в передышке.
Чувствуя, как проклятая смесь возбуждения и страха дрейфует по телу, я сел на край кровати, замер, как статуя, и уставился на свой стоящий член.
Ну, была не была…
Напрягшись всем телом, я опустил руку и сдержал дыхание, ожидая боли, к которой уже привык, – боли, которую уже ассоциировал с членом.
Вверх-вниз…
Еще раз…
И еще раз, осторожненько…
Когда боль не появилась, я наконец перестал сдерживать дыхание, упал на спину и уставился в потолок.
«Спасибо, Господи…»
Закрыв глаза, я врубил в голове все запрещенные сцены с изображением Шаннон и пустился во все тяжкие.