Остановиться Такакура позволила себе лишь у самого подъезда. Дыхание сбилось, сердце в груди ходило ходуном, но все же девушка радостно отметила – на этот раз бег дался ей ощутимо легче, чем в первый день в чужой шкуре. Тело стало более податливым, ноги теперь охотнее отрывались от земли, а главное – исчезло то угнетающее ощущение «движения в воде».

Ну вот, это уже совсем другой разговор!

С другой стороны, заходя в подъехавший лифт школьница вдруг поймала себя на не слишком приятной мысли, напрямую связанной с предыдущей: настоящая она – то есть Рико – вместо пробежки в эту самую минуту еле волочила ноги, ссутулившись, где-то позади. Если так пойдет и дальше, то к моменту, когда в этом самом лифте они вдвоем дождутся следующей молнии, деревянным Карин будет казаться уже ее собственное тело.

Однако переживала она не долго.

Ай, да и ладно. Просто снова начну бегать, и все!

Двери лифта уже начали съезжаться, как вдруг из холла донеслись торопливые шаги. Неужели Рико? Побежала за ней следом? Догнала?

Карин скорее нажала кнопку «открыть». Все, как и в тот самый день, вот только… На этот раз в лифт вошла не Имаи, а незнакомый мужчина.

Одет он был в черноватую куртку, а на голове носил объемную вязаную шапку желтого цвета – как ни посмотри, жарковатый образ для японского октября. Необычным казалось и то, что шапку незнакомец зачем-то стянул до самой переносицы – теперь та тенью скрывала его глаза, отчего рассмотреть их было практически невозможно.

Миновав стоящую напротив панели управления Карин, мужчина прошел вглубь кабины. Лифт тронулся, однако никакую кнопку тот по-прежнему не нажимал.

– Вам какой? – решилась все же поинтересоваться Карин.

– Одиннадцатый, – ответ прозвучал приглушенным бормотанием.

Теперь понятно – кнопку нужного этажа девушка уже нажала, потому-то он и стоял без дела.

Значит, этот мужчина живет на одиннадцатом этаже? Или у него там какие-то дела?

Лифт медленно плыл вверх. Отчего-то ощущая себя до ужаса неуютно, школьница нервно пожирала взглядом электронное табло, где одна за другой сменялись цифры этажей. Шестой, седьмой, восьмой….

– Изменилась немного, м-м? Ну ничего, я-то тебя все равно узнал.

– …Что?

Карин растерянно обернулась. Незнакомец, растянув тонкие губы в хищном подобии улыбки, смотрел (кажется) прямо ей в глаза.

– Ну-ну, не волнуйся. Сегодня я так… Пришел разведать обстановку.

Что он несет?!

В этот самый момент лифт спасительно тренькнул – одиннадцатый этаж.

Не думая ни секунды, школьница мгновенно выбежала наружу. Рывком оказалась возле квартиры, скорее провернула ключ. Влетела в прихожую, снова провернула – заперлась. Выдохнула.

Осторожно выглянула в дверной глазок. Никого. Прислушалась. Тишина. Квартира Рико располагалась ближе всех к лифту – если бы мужчина направился дальше по коридору, то непременно бы прошел мимо ее двери. Карин напряженно ждала. Ждала. Ждала… Но по ту сторону маленького стеклышка так никто и не промелькнул.

Спустя некоторое время она решилась выйти наружу. Осторожно отперла дверь. Бесшумно, словно ниндзя, прошмыгнула к лифту. Тот по-прежнему стоял на одиннадцатом этаже. Внутри – никого.

Выходит, незнакомец спустился вниз по лестнице. Но зачем он вообще тогда приходил?

Думай. Что он там говорил? Изменилась, но все равно узнал? Это он про стрижку и очки? Получается, этот тип знает Рико?

Пришел разведать обстановку… Ни фига не понимаю! Если что-то хотел, значит, должен был и в квартиру за мной пойти, разве нет? Бред какой-то. Да и выглядел он как-то стремно…

– Бр-р, чокнутый какой-то!

От произошедшего осталось жутковатое послевкусие. На этот раз окончательно вернувшись в квартиру, девушка закрылась на все замки, и больше в тот день ее не покидала.

* * *

В школе все было почти без изменений. На «Рико» пусть и меньше, но по-прежнему с любопытством косились, а вот заговорить с ней так никто и решался.

В один из дней Карин резко отказалась от линз. Дело было в том, что после продолжительной носки глаза от них ощутимо устали и очередным утром напрочь отказались подпускать к себе инородный предмет. Тогда девушка заупрямилась: широко раздвинула веки и попробовала было как можно быстрее вставить линзу еще раз, но сделала только хуже – глаз отозвался болью. Выбора не было – пришлось пойти на занятия в очках.

Морально школьница готовилась к тому, что «иллюминаторы» станут ужасной помехой, однако ее ждал приятный сюрприз: потому ли, что двигаться стало легче, но упасть при беге очки больше не грозились, да и к раздражавшей еще недавно оправе она привыкла на удивление быстро.

На большой перемене Карин снова направилась в художественный кабинет.

Едва увидев соклубницу, Морита немедленно отреагировал:

– О, ты сегодня снова в очках?

– Угу, от линз глаза болят.

– И зачем тогда себя мучить? Тебе ведь и в очках очень хорошо.

– Э-э… Что, правда?

Уж чего-чего, а подобных слов Карин совсем не ожидала. До этой секунды она была твердо убеждена: родись она и впрямь Рико, то очки, пожалуй, не надела бы никогда в жизни.

* * *

Намыливая руки после похода в уборную, Такакура всмотрелась в «свое» отражение в зеркале.

А ведь Морита в чем-то прав – действительно, вполне себе неплохо. Лицо Рико Имаи отличалось простенькими, не особо примечательными чертами, а вот красная оправа создавала неочевидный на первый взгляд акцент – получалось своего рода стильное контрастное сочетание. Эту мысль Карин охотно приняла, и отныне решила носить линзы только во время физических упражнений на коврике.

В этот момент дверь одной из туалетных кабинок открылась, и оттуда вышла малознакомая одноклассница. Двое непроизвольно встретились взглядами в зеркале. На миг Карин показалось, что сейчас та, как и Морита, скажет что-нибудь вроде: «Ой, ты опять очки надела?». Однако этого так и не случилось – напротив, девушка поспешила отвести глаза и чуть ли не бегом ретировалась из уборной.

Ну и куда? Хоть руки-то помыла бы, что ли, чес-слово!

Складывалось впечатление, что одноклассники успели где-то за ее спиной подписать негласный пакт об игнорировании тихони, и теперь обязаны были ему следовать под угрозой не иначе как смертной казни. Возможно, единственным способом как-то привлечь их внимание для Карин – то есть «изменившейся Рико Имаи» – было вытворить перед теми что-нибудь уж совсем из ряда вон выходящее.

Вот только делать ничего девушка из принципа не собиралась: раз этим бесчувственным пням на нее наплевать, то и ей на них тоже – как-нибудь переживет.

О своих подругах Такакура тоже больше не беспокоилась. Судя по рассказу Рико, об истории с «Кагосимской Чернохрюшкой» они уже не вспоминали – должно быть, подостыли за то время, что Рико в ее теле не приходила на занятия. А раз так, то и чудненько.

* * *

Все дни, проведенные в чужой шкуре, Карин повторяла себе: «Хотела побыть одна? Наслаждайся, когда еще выпадет такой шанс?».

И все же быть одной оказалось довольно скучно.

С другой стороны, находясь в уединении, она заметила кое-что необычное: если молчать, то мысли остаются в голове. До сих пор все, о чем ей стоило подумать, в ту же секунду срывалось с языка, а уже в следующую мгновенно забывалось. Теперь же все было иначе – большую часть времени она проводила в тишине, и все невысказанные мысли никуда не исчезали. Предыдущая соединялась с настоящей, настоящая – со следующей… Образовывалась цепочка логически связанных размышлений, в итоге приводящая к другим размышлениям. Все чаще собственный мозг стал напоминать ей небольшую, но постепенно расширяющуюся городскую площадь.

Изменения произошли и в ее отношении к учебе. Раньше Карин была уверена, что ничего не поймет, даже если попытается вникнуть в материал. В теле Рико же девушке отвлечься на уроках было не на что, и та начала слушать учителя. На удивление, иногда было даже интересно.

К примеру, как-то раз на уроке обществознания учитель, рассказывая о том, что в эпоху Эдо португальским кораблям было запрещено входить в японские порты, добавил вот что: «К слову сказать, в японском языке и по сей день активно используются некоторые слова португальского происхождения». К таким словам, как оказалось, относятся «тэмпура»[8], «дзеро» – лейка с длинным носиком – и некоторые другие. Карин слушала с необъяснимым восторгом, понимающе кивала и в процессе даже успела нарисовать в тетради Рико и креветки в тэмпуре, и дзеро.

А вот даже интересно… В какой, собственно, момент я стала плохо учиться?

В младшей школе учеба Такакуре точно не была противна. В первом-втором классах она и вовсе обожала уроки: по большей части потому, что обожала в первую очередь классную руководительницу – милую, добрую женщину, умевшую интересно подать материал. Затем был третий класс, четвертый… Тогда Карин перестала понимать математику. Возможно потому, что совсем не занималась дома? Кажется, первый свой «0» она получила за контрольную по десятичным дробям… Точно, так оно и было.

А ведь еще маленькой девочкой она мечтала в будущем стать учительницей начальных классов. Даже сказала об этом родителям, но «папуля» ответил: «Ты? Учительница? Да ни в жисть!» – и расхохотался. В первое мгновение такая реакция шокировала маленькую Карин, но шок быстро прошел, сменившись принятием. Она лишь переспросила: «Думаешь?» – а следом рассмеялась вместе с ним.

Да, все началось с того приступа хохота. После него Карин стала считать себя дурочкой, а с дураков, как известно, спросу нет. Тогда-то она и перестала даже пытаться вникнуть в то, что говорили учителя. Хотя, по правде сказать, иногда она все же слушала. Было это в основном на тех уроках, где от занятия к занятию темы менялись: например, на обществознании или кулинарной практике. Но вот математика… Математика ей так и не далась.

* * *

С наступлением обеденного перерыва Карин каждый день сразу же шла прямиком в художественный кабинет. Там у нее получалось вдохнуть полной грудью – в классе отчего-то жутко затекали плечи, а в итоге напрягалось и все тело, но вот в помещении худ-клуба она чувствовала себя расслабленно и свободно.

Морита как правильно приходил раньше и всю перемену молчаливо работал над картиной. Такакура же проводила это время у окна, что находилось чуть дальше от мольберта парня – подносила к нему стул и, сидя на нем, либо любовалась местными видами, либо читала найденную дома у Рико мангу, а порой даже умудрялась немного вздремнуть.

Иногда Морита внезапно останавливался и тоже, как это было в первую их встречу в этих стенах, начинал задумчиво смотреть в окно.

– На что смотришь? – не удержавшись, однажды поинтересовалась у него Карин.

– Да так… – парень слегка смутился. – Подумал, что вон те облака похожи на обглоданную рыбу.

Хм-м, реально…

По осеннему небу друг за другом неспешно плыли два маленьких облачка. Первое по форме напоминало рыбью голову, а второе – хвост. И хотя облачного «скелета» между ними не было, воображение, взбудораженное живописностью пейзажа, само охотно дорисовывало тот в образовавшемся промежутке.

– Ого, и правда. Круто…

– Да нет, не особо, – Морита безучастно покачал головой и, отвернувшись от окна, вновь принялся водить кистью по холсту.

Интересно, а он и в младшей школе любил смотреть на небо?

Свой вопрос Карин решила озвучить.

– Слушай, Морита, а в младших классах ты тоже часто небом любовался?

Парень, чуть повернув голову, взглянул на одноклубницу, – в глазах промелькнула тень удивления – а затем, словно бы всерьез задумавшись, ненадолго замолчал.

– Ну, не совсем, – в конце концов заговорил он. – В детстве я верил, что ночью небо черное, как уголь. Поэтому и на рисунках для него всегда использовал черный цвет. Даже не задумывался как-то, знаешь.

«К чему это он вообще? Я же не об этом спрашивала» – Карин непонимающе склонила голову набок.

– А потом, – продолжал юный художник. – Где-то в четвертом классе я стал иногда разглядывать ночное небо. Сначала заметил, что оно совсем не черное, а, скорее, темно-синее. А в другой день оно уже было цвета ультрамарина… Как сейчас помню, меня это тогда просто поразило. С дневным небом все как-то понятнее, очевиднее, что ли. Видишь его каждый день и точно знаешь: оно может быть ярко-голубым, лазурным, иногда даже серым. А вот о том, что ночью оно тоже бывает разных оттенков, я тогда узнал впервые. Наверное, с тех пор и вошло в привычку постоянно смотреть куда-то в небеса.

– Вот как…

В четвертом классе, значит? Тогда они с Моритой как раз учились вместе. Тогда девушка считала его чудаковатым, отрешенным мальчиком. Теперь же ей вдруг подумалось, что никакая это была не чудаковатость – просто, видимо, уже в том возрасте «мозговая площадь» юного художника была шире, чем у нее самой до недавних пор.

– Здорово… Я вот о таком даже как-то ни разу и не думала.

– Ну, это вполне естественно, – Морита почему-то вновь слегка смутился и поспешил перевести взгляд на окно. – Но знаешь, небо никогда не надоедает. Рассветы, закаты… Безумно красивое зрелище. А в грозу оно такое… величественное, что дух захватывает.

– Гроза! – Карин непроизвольно ахнула.

– М-м? Любишь грозы?

– Н-нет, не то чтобы. Просто, как бы это сказать, сейчас очень жду следующую.

– Ждешь? Зачем? – парень, оторвавшись от созерцания пейзажа, перевел на нее взгляд – на лице читалось легкое недоумение. – А знаешь, Имаи, я вот все думаю… Ты как-то изменилась. Ну, в смысле не внешне… То есть внешне, конечно, тоже, но это и так понятно. Я, скорее, про внутренние изменения. Ты теперь будто немного… не ты?

Девушку вмиг захлестнула паника. Неужели догадался?! А и не удивительно, если так: все же, болтая с Моритой, она не сильно старалась изображать из себя настоящую Рико.

– Ничего подобного! И внешне, и внутренне я совершенно точно самая что ни на есть настоящая Рико Имаи!

Высказывание получилось настолько неестественным, что Карин мгновенно захотелось стукнуть себя по лбу. А вот Морита… Рассмеялся. Тепло и искренне.

Похоже, все-таки не догадался.

* * *

Прозвенел звонок – обеденный перерыв подошел к концу. Наспех бросив: «До скорого», девушка помахала Морите рукой на прощание и первой вышла из худ-кабинета.

Уже в крытой галерее, ведущей в нужный Карин школьный корпус, из-за ее спины вдруг выле тел какой-то незнакомый парень: судя по цвету сменки – девятиклассник. И все бы ничего, вот только, перегнав псевдо-Рико псевдо-Имаи, тот на мгновение обернулся и язвительно крикнул: «Корова!»

– Стоять! Че сказал?! – чуть не лопаясь от гнева проорала Карин ему вслед.

– А че слышала! Ты ж и есть корова, на правду не обижаются! – издали хохотнул грубиян и, точно сбегая с места преступления, пулей умчался вперед.

«Вот же гад! – Такакура в ярости топнула но-гой. – Ну да, пухловата чутка, и что теперь, вот так в лоб обзываться можно? Хамло!»

Стоило ей об этом подумать, как в душе вдруг неприятно кольнуло, а на голову будто градом посыпались мелкие камешки. Что-то щелкнуло.

Чего это я? Забыла что-то, что-то забыла… А, точно.

«Кагосимская Чернохрюшка».

Щелкнуло: если Рэй действительно так переживает по поводу своего веса, то прозвище «Чернохрюшка» ее наверняка ужасно задело. Щелкнуло: а если так, то не имеет ни малейшего значения, какой именно посыл в это самое прозвище вложила его создательница – Карин.

«Получается… – внезапное осознание заставило девушку застыть на месте. – Получается, по-настоящему важно было тогда подумать не о том, что у меня в голове, а о том, что на душе у Рэй?»

В голове бегущей строкой пронеслись слова Аяпон:

«Ты реально думаешь, что можно все без разбору нести? Главное, чтоб “не в плохом смысле”? Все ж вокруг в курсе, что ты на мир по-своему смотришь, да?»

Так вот оно… что… Какая же я дура!

От захлестнувшего в одночасье стыда захотелось провалиться под землю.

Урок уже начался, но теперь Карин было совершенно не до него. Опустившись на корточки посреди все той же крытой галереи, она обессиленно спрятала голову в коленях.