Веки были неимоверно тяжёлыми, словно на них, как покойнику, положили сверху медные пятаки. Дуняшка едва заставила себя разлепить глаза и оглядеть комнату. Митенька лежал в колыбели, спал. Но Дуняшка прекрасно знала, что это существо никогда не спит и не нуждается в сне. Значит притаился для очередной пакости. Ну, ничего, нынче она поговорит с хозяином и сообщит о том, что уходит. Если всё сложится благополучно, то эту ночь она уже проведёт где-нибудь на постоялом дворе, средства у неё есть, а там подыщет себе очередное тёплое местечко. Вот только поторопиться надобно, молоко-то у неё перегорать стало, эта нежить титьки не сосёт, молока не ест, того и гляди вовсе груди высохнут. А быть кормилицей – работа не пыльная. Это тебе не дворовая девка или прислуга по дому, что день-деньской в трудах да заботах. Дуняшка пошевелила затёкшими ногами, донесла руку до шеи, желая размять её, и вдруг застыла, замерла, ошалело провела по темени, и закричала – громко, неистово. Крик прокатился эхом по этажам, заполнил все щели и углы, прозвенел в дальних комнатах, переполошив домашних.

Аннушка, подметавшая заснеженное крыльцо, отбросила веник прочь и кинулась в дом. Пелагея Дмитриевна, месившая тесто на оладьи, просыпала на пол муку, уронила сито, и охнула, схватившись за сердце. Иннокентий Прокопьевич, лежавший на диване в кабинете, открыл глаза и сел, пытаясь прийти в чувство. Перед глазами всё ещё плясали какие-то образины из кошмарного сна, тело было неподатливым и чужим, тошнило, в горле застрял липкий, колючий ком.

– Что… ещё… стряслось, чёрт подери? – пробормотал доктор, разлепив сухие потрескавшиеся губы, и с трудом поднялся.

Тут же его повело в сторону, и он едва успел удержаться на ногах, ухватившись за спинку дивана. Постояв так с полминуты, он качающейся походкой поплёлся на второй этаж, откуда неслись крики кормилицы. Когда все трое, столкнувшись на пороге, и ошарашенно глядя друг на друга, распахнули дверь в детскую, то не сразу признали в стоящем у колыбели человеке Дуняшку. Размахивая подушкой, нанося со всей силы удары по вопящему ребёнку, перед ними была не знакомая им кормилица, а обряженный в её платье мужик. Так поначалу им показалось. Доктор подскочил к нему и вырвал из рук подушку, отбросил от колыбели, сам едва держась на ногах. Человек отлетел прочь, ударился об угол комода, взвыл от боли и схватился за бок. Рассыпавшиеся скудные пряди открыли лицо, и все узнали их Дуняшку.

– Дуня, ты? А где… Где твои волосы? – Пелагея Дмитриевна ошарашенно глядела на воющую от злости и отчаяния кормилицу, ничего не понимая.

Иннокентий Прокопьевич стоял, прижимая к себе подушку. Митенька вопил во всю глотку. Аннушка плакала, закрывая рот ладошкой. Голова Дуняшки, прежде увенчанная прекрасной, увесистой косой пшеничного цвета, сейчас представляла собою облупленный кочан с торчащими во все стороны редкими волосинами, словно волосы её мало того, что обстригли под корень, так ещё и вырвали местами. Тут и там виднелись проплешины и залысины. Дуняшка сжалась в комок, прикрывая руками свою обезображенную голову, не в силах вымолвить что-то внятное. В рыданиях её слышались отдельные неразборчивые слова: падаль, скотина, начисто, опозорена. Пелагея Дмитриевна суетилась вокруг неё, уговаривая и успокаивая. На орущего Митеньку никто не обращал внимания. Доктор мутным взором глянув на страдания кормилицы, развернулся и пошёл прочь. Аннушка, наконец-таки подхватила на руки голосящего и охрипшего уже Митеньку, и принялась баюкать.

– Не тронь его, не тронь! – завопила едва начавшая было затихать Дуняшка, – Это не дитё, это чёрт, сатана самый что ни на есть! Отдай мне его! Дай сюда! Я ему башку оторву! Это он! Он со мной сотворил!

Она вцепилась отчаянно в остатки своей шевелюры, словно желая вырвать и те скудные волоски, что топорщились сухостоем на белой коже, затем протянула руки вперёд, и её затрясло.

– А это ещё что?… Что это? … Вы видели?! Видели?! Ногти мои…

Она принялась тыкать в лицо Пелагеи Дмитриевны своими пальцами с обгрызенными до мяса ногтями, местами из-под них сочилась кровь. Дуняшка судорожно стянула с себя чулки и завопила. Ногти на ногах точно так же сгрызены были под корень.

– Он! Всё он, ирод! Убить его, убить! Он и мать с ума свёл! Вы гляньте на меня! Ведь так ножницами не подстричь! Это он сгрыз зубами мою косу и ногти тоже! Упырь проклятый!

Аннушка, побледнев, замотала головой, попятилась и выбежала прочь, прижимая к себе Митеньку. Пелагея Дмитриевна присела на пол, обняла Дуняшку, закачав её, как младенца. Та упала на грудь старой девы и зарыдала бессильно. В детскую вернулся Иннокентий Прокопьевич, лохматый и жуткий, сам похожий более на призрака, на серую тень, на духа, чем на живого человека. Бескровные щёки его покрыты были щетиной. Глаза, обведённые тёмными кругами, запали. Рот втянулся внутрь, словно ему удалили разом все зубы. Лицо старика было сейчас перед женщинами, но не пышущего здоровьем мужчины средних лет, коего знали они ещё месяц назад. Не говоря ни слова, он протянул Дуняшке стакан и та, неожиданно смолкнув, приняла его дрожащими руками, поднесла ко рту и выпила залпом, а затем как-то резко обмякла и уставилась в одну точку, лишь мелко подрагивали плечи и продолжали беззвучно бежать слёзы по бледному измученному лицу. Пелагея Дмитриевна сняла со своей головы платок и повязала его Дуняшке, спрятав под ним обезображенную девичью лысину. Где-то внизу, затихая постепенно, всё ещё орал Митенька.

После обеда, когда последние зимние сумерки уже вползали в дом, Дуняшка появилась в кабинете доктора. Тот сидел за столом, бессмысленно пялясь в бумаги, лежавшие перед ним. Дуняшка молча встала у двери. Тот поднял на неё полный отчаяния взгляд.

– Евдокия? – вымолвил он, – Как вы себя чувствуете? Поспали?

– Да. Полегче… немного… Я…

– А ко мне вот Тимофей Иванович заезжал, – будто не слыша её, продолжил Иннокентий Прокопьевич, – Дурные вести принёс. Агриппина-то наша Лаврентьевна нынче чуть было сестрицу не убила.

– Как? – оторопела Дуняшка, – Какую сестрицу?

– Сиделку, что приглядывает за ней. Она обвела её вокруг пальца, уговорив развязать смирительную рубаху, сделав вид, что она абсолютно в себе и всё понимает. Настолько сумела убедить девушку, что та поверила и помогла ей снять рубаху. В тот же миг Агриппина набросилась на неё и той же рубахой принялась душить бедолагу. На её счастье в коридоре были другие сёстры и сам Тимофей Иванович. Они вбежали и оттащили Агриппину.

– Девушка жива? – одними губами прошептала Дуняшка.

– Жива, к счастью, – Иннокентий Прокопьевич опустил лицо в ладони, – Но, похоже, наша Агриппина Лаврентьевна совсем плоха. Она совершенно потеряла рассудок. Её едва сумели успокоить и обратно облечь в смирительную рубашку. Тимофей Иванович сказал, что она несла вовсе дурные вещи, я даже не хочу передавать все те слова, что он мне рассказал.

Дуняшка молчала, не зная, как ей поступить. Но всё же чувство собственной безопасности взяло верх.

– Иннокентий Прокопьевич, – робко начала она, – Я, собственно, к вам вот зачем… Ко мне ещё вчерась днём человек заезжал. Да я со всеми этими событиями и запамятовала. Передал он мне, что тётка моя тоже плоха совсем. И нет у неё никого родных. Одна, как перст. Дак мне бы надоть туды, в деревню, к ней. Досмотреть надоть, сами понимаете. Чай, не чужой человек.

Доктор поднял на Дуняшку удивлённый взгляд, словно она сказала сейчас какую-то несусветную ересь.

– Евдокия…

Она запнулась на полуслове.

– Евдокия, неужели сейчас, в такое страшное для нашей семьи время ты оставишь нас? Бросишь Митеньку? Его мать в сумасшедшем доме. Она не в себе. И чем всё закончится, вернётся ли она в разум, одному Богу ведомо. Да как же ты сейчас можешь говорить о таком? Я всегда был добр к тебе, платил щедро. Неужели ты оставишь меня одного в такие дни? Ведь Митенька нуждается в тебе. Нет. Я не отпущу тебя. Твоя тётка уже старуха. Она пожила на белом свете. А Митенька ребёнок, который погибнет без твоего молока.

– Да он не ребёнок! Не ребёнок! – вскричала Дуняшка, – Да нешто вы сами ничего не видите? Ваша жена сошла с ума! Мне ночью кто-то обгрыз ногти и волосы! Куры дохнут! Кошку нашли поутру разодранной! А ведь это он! Он делает! Я сама видала! Ночью!

Доктор заткнул пальцами уши и прикрыл глаза. Дуняшка ещё долго что-то кричала, но он оставался безучастен к её мольбам и фактам. Наконец, когда она выдохлась и душившие её слёзы градом прорвались наружу, он произнёс:

– Я запрещаю вам уходить из этого дома, Евдокия. Вы слышите меня? Мы все просто очень устали. Да, в доме творится что-то странное. Но я разберусь с этим. Это просто слияние множества факторов, никак не связанных друг с другом. Я уверен, что всему происходящему можно найти разумное объяснение. А сейчас идите в свою комнату и покормите Митеньку. К счастью, пока вы спали, Аннушка занималась с ним, и он не просил еды. Славный мальчишка растёт, будто всё понимает, хотя и такой малыш пока.

– Значит, не отпустите? – безучастно спросила Дуняшка.

– Нет, Евдокия. Я всё сказал. Пока Агриппина не вернётся к нам или же до тех пор, покуда Митенька не будет нуждаться в грудном молоке, я не отпущу вас никуда, даже если для этого мне придётся удерживать вас здесь силой.

Дуняшка развернулась и, не говоря более ни слова, вышла прочь. Доктор потёр пальцами виски, ему было очень дурно. Тело сотрясала боль, конечности дрожали, его уже два раза вырвало желчью, аппетита не было, лишь неудержимая жажда мучила его, а ещё немыслимо тянуло к заветному шкапчику со склянкой. Он знал, стоит только принять несколько капель, как станет легче и все проблемы отступят прочь, и можно будет отдохнуть хотя бы недолго, хотя бы чуть-чуть. Устав бороться со всё нарастающим напряжением, Иннокентий Прокопьевич решительно встал из-за стола, прошёл к шкапу, вылил остатки из склянки, выпил, не разбавляя водой, и, утерев рукавом рот, с ожесточением бросил пузырёк прочь. Тот со звоном ударился о стену и разлетелся вдребезги.