Иннокентий Прокопьевич отмерял шаг за шагом по диагонали своего кабинета. В доме творилось что-то неладное, этого уже нельзя было игнорировать и делать вид, что всё в порядке. Сначала странная болезнь Митеньки, определения которой он так и не дал, хотя опыт его в лекарском деле был велик. Наступление на дом полчища мышей. Затем очередное нервное потрясение у Агриппины, которое на этот раз весьма сложно купировалось седативными средствами, которые он обычно подавал ей. Несмотря на то, что помимо успокоительного, он назначил ей и диету, повышающую уровень железа в крови, жена оставалась бледной, апатичной и вялой.

– Митенька уже окончательно поправился, – убеждал он её, ласково беря за руки, когда она сидела в кресле и бессмысленно, как ему казалось, смотрела в окно, выходящее в сад, там, под снегом, спал летний прудик, сооружённый доктором для прохлады в жаркую погоду, – Твои тревоги абсолютно напрасны и беспочвенны. Тебе стоит больше гулять на свежем воздухе, соблюдать режим сна и хорошо питаться.

Та вяло кивала в ответ, соглашаясь с мужем, но при этом ни один мускул её не шевелился, и лицо оставалось безмолвным и каменным. Доктор начинал тревожиться, не перейдёт ли это состояние в нечто более сложное, и потому для пущего спокойствия решил посоветоваться со своим другом и коллегой, Тимофеем Колесниковым, что трудился врачом в доме для душевнобольных, пригласив того под видом дружеского визита в гости. После ужина они закрылись в кабинете.

– Что скажешь, Тимофей Иваныч? – нетерпеливо спросил доктор.

– Состояние весьма любопытное, ваша супруга находится в состоянии глубокого нервного перенапряжения, утверждая, что ваш сын умер. Но что мне непонятно, так это её вполне разумные ответы на мои вопросы, и твёрдая убеждённость в своей правоте при совершенно ясном, незамутнённом в остальном рассудке. Если бы не это единственное её утверждение, нельзя было бы и заподозрить её в психику в расстройстве. Однако же, отклонение явно имеется, я могу предложить поместить её ко мне в лечебницу.

– Что ты! Что ты! – Иннокентий Прокопьевич замахал руками на коллегу, – Узнают, разговоров будет. Нет, если нужно лечение, то займёмся этим дома.

– Как скажешь. Я пропишу настойку. Подавай ей две недели. Если улучшений не будет, заезжай ко мне, станем решать, что делать дальше, хотя я бы рекомендовал постоянное наблюдение. В лечебнице это было бы удобнее.

– Пока обождём, – Иннокентий Прокопьевич нервно почесал шею.

– Да ты и сам, друг, в не лучшем состоянии, – отметил Тимофей Иванович.

– Ерунда! – отмахнулся тот, – Просто на фоне всех этих событий, связанных с сыном, и расстройства Агриппины, я немного разболтался. Надо поменьше бывать покамест в морге на Береговой улице. Но, ты же знаешь, что я пишу работу по патологиям поджелудочной железы, и потому изучаю всех умерших, что проходят через данное заведение…

– Доктора тоже люди и ничто живое им не чуждо. Ты бы немного позволил себе отдохнуть, брат.

– Ты прав.

– Кстати, ты так и не похвалился наследником! – воскликнул Тимофей Иванович, – Полагаю, я заслужил взглянуть на мальца, из-за которого весь сыр-бор, как ты считаешь?

– О! Конечно, коллега! Идёмте в детскую. Он там с няней.

Когда в дверь постучали, Дуняшка играла с Митенькой. Игра заключалась в том, кто кого переглядит. Обнаружила эту способность кормилица две ночи назад, когда до самой зари боялась спустить глаз с колыбели, в которой лежал неспящий младенец и сквозь резное оконце в боку кроватки испепелял её чёрными, как смоль глазами. Теперь он не спал. Никогда. А глаза его, днём светло-голубые, ночью становились провалами в бездну, и в них таилось древнее и жуткое зло. До самого рассвета он пялился своими зенками на кормилицу и она боялась даже моргнуть, не то, что встать с постели или отвернуться, ей казалось, что стоит ей только попустить слабость, как тот, что лежит в колыбели, одним прыжком достигнет её кровати и перегрызёт ей глотку, как сделал это с несчастным котом. Кстати, второй хозяйский кот, толстый чёрный Мурзик, теперь постоянно шарахался по углам и шипел, забиваясь под кресло, стоило только Дуняшке появиться с Митенькой на руках в комнате. А вчера она случайно услыхала, как Пелагея Дмитриевна жаловалась на кухне Аннушке, что в доме неладно – постоянный холод даже на кухонке, где большая печь, молоко то и дело прокисает, не успеешь его купить, а ещё, когда она собиралась утром сготовить омлет к завтраку, то восемь из десяти яиц оказались чёрными внутри.

– Ровно паутиной чёрной так и заволокло их, душенька, – горячо шептала она Аннушке, – А смрад такой ли стоял, что я цельной час окно держала распахнутым, а всё одно ещё пованивает.

– А я думаю, откель это тянет? Мышь что ли сдохла, – отхлёбывая из чашки, ответила таким же полушёпотом Аннушка.

Пелагея Дмитриевна потирала ладони друг о друга, словно никак не могла согреться:

– А про мышь-то, слушай, чего тоже скажу! Ох, и гадость кака. Вышла я давеча из уборной, гляжу – а на снегу что-то копошится, размером с кошку таку средненьку. Только больно уж изворотлива кака-то, вертлявая. Я склонилась, а там, мамочки мои, в снегу мыши лежат. Штук девять их. И вот эдак-то они хвостами промеж собою схватилися, что и разомкнуться не могут! Быдто кто их связал, девонька ты моя. Дак я сразу и вспомнила, как мне маменька моя, Царствие ей Небесное, сказывала, что когда мыши или крысы вот эдак хвостами цепляются, то развязаться сами они уже не могут и так и погибают от голода. И называется это создание мышиный король.

– Какая гадость, – сморщилась Аннушка, перестав жевать булку.

– И не говори. Дак то ещё не всё. Я смотрю, а мыши уже издыхают. Бьются в агонии. У иных изо рта уж пена идёт. Тут-то я вспомнила, что Иннокентий Прокопьевич яд какой-то приносил да раскладывал по нехожим местам. Так похоже тем ядом они и отравились. Я дальше глядеть не стала, убежала в дом. До чего жуткая картина. Сроду до того не видывала я такой мерзости. Но не это даже главное, душенька ты моя.

Пелагея Дмитриевна огляделась, нет ли кого рядом, и Дуняша притаилась у двери, дабы не выдать себя.

– А то, что маменька мне сказывала, что ежели появился где такой уродец, то это к большим несчастьям. Так-то, моя ты красота.

– Митенька болел, а теперь Агриппина Лаврентьевна, – ответила Аннушка задумчиво.

– Ох, не знаю я, чует моё сердце нависла над домом беда, – вздохнула горестно кухарка, – Только кому сказать о том? Доктор в такие дела не верит, а хозяйка вовсе блажная сделалась. Из комнаты почти не выходит. А когда я к ней захожу с обедом, страшное бает, дескать Митенька-то наш помер на самом деле. И сейчас кто-то другой живёт в его теле. Ох, и жуть.

– Да вы что? – изумилась Аннушка, – Господи помилуй, нешто всё так плохо?

– Похоже на то, – посетовала Пелагея Дмитриевна, – Ох, чтой-то будет.

Дуняшка, притворно закашлявшись, вошла в кухню, поздоровалась с товарками. Те пригласили её испить с ними чаю.

– Митенька-то спит, небось? – спросила Пелагея Дмитриевна.

– Нет, оставила его на полу, обложив подушками, так поэтому побегу скорее назад, как бы не уполз, хотя я дверь прикрыла.

– Вот и пополз мальчонка, – улыбнулась Аннушка, – Скоро и побежит уже, оглянуться не успеем.

Дуняшка улыбнулась через силу и, взяв себе булку с чаем, поспешила назад.

– Да, милая, уж не обессудь, – Пелагея Дмитриевна улыбнулась виновато, – Молочка нынче нет, прокисло, хотя вчера брала парное у молочницы. Уж Бог весть, отчего так случилось. Я попозжа схожу, ещё куплю, так будет тебе чай с молоком.

– Не беспокойтесь, Пелагея Дмитриевна, я обойдусь день-другой, слава Богу молочная сама, хватает Митеньке.

Дуняша смолчала о том, что уже третий день, как Митенька не берёт грудь, и при этом не плачет и не худеет… В первый день она упрямо пыталась накормить своего воспитанника, но потом смирилась, тем паче увидев, что младенец похоже не нуждается более в молоке. Она попыталась втихаря накормить его толчёным супом, принесённым с обеда, но он и от супа отказался. Выкинул прочь и сухарик. Прошёл день, второй, а Митенька оставался по прежнему бодрым и полным сил. И Дуняшка решила молчать и наблюдать, что-то будет дальше. Может удастся и ещё продержаться на хлебном месте. А к тому, что неладное творится, что ж теперь, попривыкнет поди-ка? Чем-то да закончится это. Главное, что она теперь подкована и будет всегда начеку, не даст себя в обиду. А к весне, глядишь, подкопит ещё деньжат, да и уйдёт отсюда.

Тимофей Иванович и Иннокентий Прокопьевич, постучавшись, вошли в детскую и поприветствовали кормилицу. Тимофей Иванович отвесил поклон и галантно поклонился, от чего Дуняшка вся зарделась. Митенька же перевёл взгляд на отца и гостя, медленно растянув рот в улыбке.

– Ишь ты, каков Дмитрий Иннокентьевич важный у нас! – Тимофей Иванович подхватил мальчика на руки, затетёшкал с ним.

Тот загулил и Дуняшка поразилась тому, насколько хитёр этот маленький негодник, умеет же притвориться совсем нормальным дитём. От этой мысли снова стадо жутко. Нащекотавшись и натетёшкавшись с малым гость засобирался домой.

– Хороший у тебя малец, коллега. И дом хороший. И жена славная. Всё наладится. Не переживай. Да сам-то пропей тоже чего седативного.

– Благодарствую, Тимофей Иванович, что нашли время для визита, – откланялся доктор и, проводив гостя, вернулся в дом, заперся в своём кабинете и принялся чем-то шуршать, то ли писал, то ли смешивал какие снадобья в склянках. В такие моменты мешать ему было нельзя.

Дуняшка же к вечеру, попросив Аннушку приглядеть за Митенькой, успела сбегать до ближайшей церквушки, что располагалась неподалёку да принести святой воды и свечей-монашенок.

– Погоди же, – шептала она, когда пробегала через тёмный пустой проулок, и только снег скрипел под её валенками в звенящей сумеречной тиши, – Ночью монашенку зажгу, с ладаном ты ко мне не сунешься. Ишь, глядит он своими зенками чёрными.

Она погрозила в пустоту кулачком и добавила:

– И водицей святой покроплю. Только сунься ко мне. Я тебе не котейко бедный!

Отсутствия Дуняшки никто не заметил. Агриппина Лаврентьевна уже спала, а Иннокентий Прокопьевич так и не выходил из своего кабинета. Пелагея Дмитриевна уединилась в своей спаленке с рукоделием, а Аннушка по-прежнему сидела в детской.

– Надо же, он и не плакал вовсе, покуда тебя не было, – сообщила она Дуняшке, и, помявшись, добавила, – Только вот играл как-то дивно. В угол тёмный смотрит и хохочет, ручки тянет. Я даже спужалась малость.

– Ничего-ничего, так бывает, что с дитя взять, – успокоила Дуняшка девицу, – Спасибо тебе, милая, за помощь, ты ступай. Я уж сама теперича. Да не сказывай никому, что я отлучалась. Боюсь, что Агриппина Лаврентьевна осерчает, да и снова расстроится, чего доброго. Незачем её будоражить зазря.

– Ни слова не скажу, – пообещала Аннушка, уходя.

Когда дом погрузился в тишину и стихли скрипы дверей и шорох шагов, Дуняшка зажгла ладанку и поставила её в изголовье колыбели.

– Поглядим теперь, кто кого, – кивнула она Митеньке, что сидел как кукла, и вновь безотрывно смотрел на кормилицу, будто пытался пронзить её острым своим взглядом.

И вновь глаза его сделались чёрными, что смоль. Ни зрачков, ни белышей уж не видать было в них, но лишь бездонно-мрачная тьма плескалась в их глубине. Когда запах ладана заполнил детскую, Митенька вдруг оскалился, ощерился подобно собаке и зашипел на Дуняшку.

– Что, не нравится? – прошипела в ответ она, – То-то же.

Она вытащила зубами пробку из большой бутыли, припрятанной в изголовье, и, набрав в рот, шумно прыснула на колыбель:

– Пф-ф-ф-ф-ф!

Митенька взвыл, как сирена, так, что Дуняшка и сама перепугалась, что сейчас будет. Она кинулась к кровати, на ходу затыкая бутыль и заталкивая её за подзорник, затушила ладанку, замахала пелёнкой, выгоняя дым. А Митенька визжал и выл на все голоса, так, что звенело в ушах.

– Да замолчи ты! – испуганно подскочила к нему Дуняшка, пытаясь закрыть ему рот ладонью, но всё было бесполезно.

Дверь распахнулась и в детскую разъярённой фурией влетела Агриппина и кинулась к колыбели. Дуняшка в страхе вжалась в стену, ожидая оплеухи, но неожиданно Агриппина развернулась к кормилице лицом, не притрагиваясь к сыну, который продолжал голосить и захохотала, запрокинув голову. Дуняшка совсем затряслась, зрелище с Агриппиной было похлеще орущего Митеньки. На лестнице застучали частые шаги. Почти тут же в комнату вбежал доктор.

– Что тут происходит? – он затряс всё хохочущую жену, бросил гневный взгляд на Дуняшку, и подбежал к колыбели. – Иди сюда, милый, – он поднял сына на руки и прижал к груди, баюкая. Тот стал мало-помалу затихать, и вскоре успокоился. Злые бездонные глаза торжествующе уставились из-за спины отца на Дуняшку. – Что ты за тварь? – прошептала она одними губами.