Домик бабушки Прасковьи встретил гостью ласково. Старушка показалась на крыльце, едва Стеша вошла в ворота.

– Здравствуй, милая! – оперлась на перила Прасковья.

– Бабушка Прасковья! – Стеша, пыхтя и вытирая пот, поспешила по тропке к избе, – Ух, жара невозможная, что ж так палит-то? Мочи нет. Бабушка Прасковья, помощь твоя требуется. Спасать надо Дарью! Жених у ей какой-то завёлся. Ох, и тёмный! Чует моё сердце неладный он. Кабы беды не было. Ты ведь всё знаешь, подскажи, что делать надобно?

– Хм, – улыбнулась старушка, – Всё – не всё, но кой чаво кумекаю. Сколько мне требуется – знаю. А всего знать невозможно. Никто всего не знает.

– Верно баешь, – Стеша присела на ступеньку, замахала подолом, проветривая ноги.

– Ну-кось, ну-кось, вставай, девонька, айда в дом, негоже тяжёлой на крыльце сидеть, ты ить уже на сносях, вот-вот родишь, – замахала руками бабка.

– Да чего будет-то? – пожала плечами Стеша.

– Вот потому и липнет к вам всяка гадость, что не хочите совета послушать, а сами не кумекаете что можно, а что нет, – беззлобно ответила Прасковья и пошла в избу.

Стеша потопала за ней, грузно ступая по скрипучим половицам.

– Бабушка, а ты как думаешь, у меня там один младенчик али двойнята? Уж больно живот велик, – полюбопытствовала Стеша.

– Богатырь у тебя будет, оттого и велик.

– Мальчик?! Сын? Вот Антипушка-то рад будет, – Стеша хохотнула, но тут же нахмурилась, – Как бы только родить такого богатыря-то? Ить первые роды. Страшно… А ну как застрянет? Я вот слышала, Марфа рассказывала…

– А ты поменьше слушай, кто чаво болтает-то, – оборвала её Прасковья, – Язык он без костей, а у иных и без ума. Незнамо что намелет. Не каждо слово слушать надобно. Не кажно на пользу идёт. Иные люди нарочно во вред болтают, по зависти своей да злобе, а другие от дурости.

Стеша примолкла.

– Не боись, девка. Родишь. Всё будет хорошо, – Прасковья указала на лавку у стола, а сама налила из горшка, стоявшего в печи, какое-то питьё. – На-вот, испей, смородиновый лист с мятой, в жару самое-то.

– Спасибо, бабушка, – женщина приняла чашку из рук старушки, отхлебнула, блаженно прикрыла глаза, – Как в избе у тебя прохладно, вот диво. Отчего это?

– Да вон, с погреба у меня крышка-то откинута, вот и идёт холодок оттудова. Ничего чудного.

– М-м, вон оно что.

– Я ведь одна живу. С ребятишками, знамо дело, так не оставишь. Упасть могут малые. А у меня только я сама, да кошка вон – Тюшка. Чаво нам? Ну давай, рассказывай, что за жених такой объявился там у Дарёнки.

– Ох, бабушка-а-а, – Стеша закатила глаза к потолку, – Я-то его не видала. Да Дарья прямо-таки млеет от одних речей о нём. А кто он таков, откуда, пёс его знает. Ходит только через заднюю калитку, как вор, людям не показывается. Спортить, небось, желает девку, да и скрыться. Прознал, что одна живёт. Защитников нет. Вот и решил посмеяться.

И Стешка, сбиваясь и волнуясь, поведала бабушке всё, что сама услышала от подруги. Когда она закончила говорить, Прасковья задумалась, перевязала платочек на шее потуже, поправила передник, положила руки на стол, и ушла в себя, глядя в окно мимо Стеши. Той даже подумалось – не задремала ли старушка. А что, годы-то эва какие, шутка ли! Она перевела взгляд на мозолистые, узловатые пальцы Прасковьи, натруженные, с тёмными подушечками и ногтями – не от грязи, нет, а оттого, что Прасковья всегда с травами возилась, вот сок их и впитался с годами в кончики пальцев так, что не отмыть.

– Сколько детей прошло через эти руки? – подумалось вдруг Стеше, – Она и матерей и отцов наших ещё на свет принимала, опосля нас, а теперь вот и наших детей примет, Бог даст.

Была, конечно, на деревне повитуха и помоложе, тётка Злата, и дело-то своё хорошо знала, только вот грубовата была и оттого побаивались её бабы, особливо первородки. Тем и так всё внове, всё страшно, а тут ещё кричат на тебя, глядят строго, приказывают – и вовсе спрятаться хочется, заползти в тёмную нору, как зверю. А Прасковья была ласкова и глаза её глядели мудро. Много лет она на свете прожила. Много слабеньких деток у смерти отбила, выпестовала, в печи допекла, травами отпоила, козьим молоком, заговорами заговорила, словами обережными.

– Бабушка, – тихо позвала Стеша, – А ты ко мне на роды придёшь?

– Ась? – Прасковья очнулась.

– Я баю, ты ко мне придёшь, кады я родить начну? – повторила с замиранием сердца Стеша, – Я Златы боюсь шибко, она сердитая.

– Приду, приду, первенца твово приму, а уж дочку у тебя другая повитуха примет.

– Ой, дочка следующая будет? – обрадовалась Стеша, – Вот славно-то. А повитухой, знать, Злата у нас на деревне смену примет?

Она вздохнула.

– Нет, не Злата, – улыбнулась бабушка, – Когда я умру, приедет сюда на житьё вовсе новая бабёнка, вам покамест незнакомая. Она и станет вам повитухой. Добрая женщина, ведающая.

– Бабушка, живи, ради Бога, ещё сто лет! Как мы без тебя-то!

– Да уж как-нибудь. Как до того жили, так и опосля станете. У всего свой век, я уж и так зажилась. Давай-ка лучше о Дарье побаем, – перевела разговор Прасковья.

Стеша кивнула, напряжённо вытянулась в струнку, сложив руки на коленях.

– Да-да, бабушка! Наказать надо этого охальника, чтоб и думать забыл про Дарью. Ишь каков!

– Боюсь, так просто он не отвяжется, – промолвила Прасковья.

– А может я Антипа попрошу, чтоб ему вдарил по-мужски, а? – обрадовалась Стеша, – А что? Он могёт. Пущай этот Устин не думает, что у Дарьи защитничка нет.

– Э-й-ех, – вздохнула старушка, – Тут дело-то другое, чую я.

– Нешто он уже спортил Дарью? – ахнула Стеша и прикрыла рот уголком платка.

– Не о том я. Коли бы спортил, думаю, Дарьи бы уж с нами не было.

– Что-то ничего я не понимаю, бабушка, – Стеша испытующе уставилась старушке в лицо, – Ты к чему клонишь? Скажи прямо.

– Да я и баю прямо. Размышляю просто, – медленно проговорила Прасковья, – Только мысли мои надвое разошлись. Не знаю, к какой склониться.

Она снова смолкла.

– Вот что я думаю, – ударила она ладошкой по столу, – Проверить нам надобно кой-чего, тогда и пойму я окончательно, кто таков этот Устин. Одно ясно – не человек он.

– Как это – не человек? – оторопела Стеша.

– Да вот так. Ты переживашь, как бы он подругу не спортил, а тут совсем другого бояться-то надобно.

– Бабушка, ты меня вовсе запутала, – Стеша поднялась с лавки, размяла ноги и уперлась руками в поясницу, – Ох, и вертается наш богатырь. Все лёбры испинал мне.

– Стеша, – вдруг сказала бабушка Прасковья, – Мы вот что сделаем. Ты мне поможешь разузнать кой-чего, и тогда мы этого Устина выведем на чистую воду.

– Конечно, бабушка, я для того и здесь. А что делать-то надо?

– А надо тебе пойти нынче, как чуток смеркаться начнёт, к дому Дарьи. Да ступай не через вороты, а через ту калитку, которой Устин к ей ходит. Схоронись в огороде, там, где банька стоит и жди. Как придёт Устин, так встань к нему спиной, да не показывайся, гляди, спрячься хорошенько, дак вот, встань спиной и наклонись. А как наклонишься, так глянь промеж своих ног на этого Устина и посмотри, каков он.

– Что значит, каков? – не поняла Стеша.

– Ты ить у нас на сносях.

– Ну.

– А тем бабочкам, что тяжёлые, больше видно. Ведь в вас жизнь со смертью внутри – не живой и не мёртвый. Это младенец-то. Он уже и не с Богом на небе, но ещё и не на земле, с нами. И потому может бабочка в это время видеть тот мир. Отчего думашь столь примет да поверий про вас, праздных, сложено в народе? Так вот, ты когда эдак, как я велела, сделаешь, Устина-то и увидишь в истинном обличье. Да чтоб ты не испужалась шибко, я тебе вот амулет дам.

Она достала из лукошка с полки какой-то кружочек, спил деревянный, размером с медальончик. А на нём начертано что-то: кружочек, палочки-палочки. Привязала Прасковья шнурок к нему да на шею Стеше и повесила.

– Вот. Не бойся теперь. Он тебе ничаво не сделает. Смотри и запоминай. А как разглядишь его, как следует, так ко мне приходи. Станем решать, что делать.

– Вот оно как, – Стеша с сомнением повертела медальон, – А это что тако?

– Рябина.

– А нарисовано чаво?

– Знак нарочный, обережный. Тебе вреда не принесёт, не боись.

– Так я пойду, коли? – робко спросила Стеша.

– Ступай.

Выйдя за ворота, Стеша растерянно постояла, повертела головой по сторонам, и, вздохнув, направилась к своему дому. До сумерек ещё было прилично. Можно и отдохнуть, да Антипу ужин собрать заране, после-то уйдёт она. Стеша шла и думала:

– Что-то бабушка неладное говорит. Я ей про одно, она про другое. Видать, заговариваться уже начинает. Старенькая она. Эх… А мне-то как поступить? Я на её помощь рассчитывала.

Она погрузилась в свои думы, а как дошла до родной калитки и решилась.

– А сделаю, как бабушка Прасковья велела! Схожу нынче к Дарье в сад, погляжу что да как. Хоть этому проходимцу в лицо гляну. Кто таков. А после Антипа попрошу. Он с ним вмиг разберётся. Будет знать, как в чужую деревню бегать, девок добрых с ума сводить.

И Стеша толкнула калитку и с гордым видом вошла во двор.