Поляны лесные покрылись цветами да травами лечебными, в овражках заалела земляника, за которой бегали деревенские ребятишки прямо с крынками, наберут по две горстки и домой, дома зальют молоком, надавят ложкой деревянной, да едят с аппетитом ароматное лакомство. Грибы тоже пошли – крепкие, добрые, тут тебе и маслята, и опята, и грузди, и лисички, знай не ленись, наклонись, поклонись каждому боровичку, да поклади в лукошко, засоли послеча, а зимой доставай из кадушки, да к исходящей паром картошечке на стол ставь, сдобри картоху маслицем сливочным, брось щепотушку укропца сушёного, лучок порежь кольцами – вот и обед готов. Летний день зиму кормит, щедра земля-матушка на дары. Доброму да трудолюбивому улыбается, сама подсобит во всяческой работе.

Вот и Дарья, что ни день, то в лесу, то в поле, то на лугу. Запасы делает. По четыре дня на неделе наймичкой у Григория Кузьмича трудится на огороде да по хозяйству, в остальные дни по своим делам бегает. Григорий Кузьмич был из своих же крестьян, жил крепким хозяйством, нанимал людей на подмогу – конюшни вычистить, двор прибрать, дрова поколоть, огород прополоть. Круглый год можно было у него подработку найти, платил честно, не обижал земляков. Словом «кулак», как таких называли, никто Григория Кузьмича ни разу не обозвал, вроде как обидное это слово, для перекупщиков придуманное. Не таков был Хозяин, как с уважением звали его люди. Он и без работы в помощи не отказывал, старым да сирым помогал, то дров пришлёт, то мучки, то хлеба подаст, да всё без гордости, во славу Божию. За то любил его народ. Хозяйство его перешло ему по наследству от родителей, и Григорий Кузьмич его берёг и приумножал.

День стоял жаркий, погодистый. Раскалённой плошкой опрокинулось над лесом красное солнце, палило, жарило лучами. Утки и гуси залезли в грязный илистый пруд за деревней, и так и сидели там, несмотря на ребятишек, боровшихся с ними за место в воде.

– На речку ступайте, лентяи, – говорил их строгий взгляд, – А тут наша водица.

Курицы, распластав крылья, зарылись в песок, там, где в тени изб и дворовых построек веяла зыбкая прохлада, и, закатив очи, тихо стонали, ожидая вечера, когда спадёт дневной зной и можно будет чуток освежиться в приносимом с полей ветерке. Псы, высунув языки, тяжело дышали, положив лохматые морды на лапы, и не гоняли кошек, которые тоже попрятались под крыльцо и бездельничали, развалившись на сеновалах. Управившись с прополкой к самой жаре, Дарья получила оплату от Хозяина, и отправилась домой. Думала прилечь, покуда самый солнцепёк стоит, но передумала, решила искупнуться. Через калитку в саду вышла на берег, прошла подальше, туда, где кусты ракитовые к самой воде клонятся, шатром укрывают от посторонних глаз. Скинула сарафанчик, рубаху, косу распустила, вошла в воду. Играют на волнах солнечные зайчики, слепят, а вода до того тёплая, ласковая, гладит по телу, что матушка родная приголубливает, по голове вроде как ладошкой водит, а в шёпоте волн голос слышится: «Доченька, милая моя». Хорошо…

Искупалась Дарья, на берег вышла, стала волосы отжимать, как вдруг голос её окликнул знакомый:

– Дарьюшка, душа моя, здравствуй!

Ох, метнулась девушка к сорочке, схватила её, принялась одевать, да впопыхах в рукавах запуталась, ткань к телу мокрому льнёт, лепится, ещё пуще закрутилась, как в коконе. Тут пальцы легли ей на спину, коснулись кожи, пробежали, едва касаясь по плечам, выправили скрученную ткань, потянули вниз, сорочка упала лёгким облаком, закрыв колени. А рука ей уже сарафан подаёт. Натянула Дарья поспешно сарафан, и застыла. Оборачиваться сил не хватает, стыд щёки жжёт. Ведь узнала по голосу, кто там. Глаза подняла – а Устин уж напротив стоит.

– Жарко нынче.

– Д-да, – только и вымолвила девушка, – Я у Григория Кузьмича работала на огороде, да вот решила скупнуться.

– Вечером дома ли будешь? —

Устин обошёл вокруг, взял её волосы в ладони, сарафан под ними промок.

– Давай я тебя причешу. Есть ли гребень с собой?

– Нет гребня, – покачала девушка головой.

– Так я своим коли, – парень вынул из-за пазухи ладный деревянный гребешок с вензелем, и принялся причёсывать смолянистые чёрные пряди, – А ты вот сюда садись.

Он указал на большой камень, лежавший у самой воды. Дарья послушно села, камень был горячим, через подол ощущалось тепло, словно от жарко натопленной печи. Девушка блаженно прикрыла глаза, расслабилась, пальцы Устина перебирали волосы. Стыд потихоньку стал отпускать, вроде Устин ничего про сей казус не говорит, над нею не смеётся. Хороший он у неё, их парни на деревне вовсе не такие. А Устин и говорит по-особому, вроде тихо, негромко, а каждое слово слышишь, да так слышишь, что оно сразу же где-то глубоко в голове оседает, запоминается. А может это потому, что когда любишь, то твой человек для тебя самый милый, самый сердешный? Да нет же, Устин и правда ни на кого не похож. Под рубаху не лезет, дыша луковым запахом, шуточки сальные не отпускает, не гогочет, как полоумный, привлекая внимание, всё-то у него ладно да складно. Приходит вот только всегда по вечерам, в потёмках, вроде как таясь от людей. Уже два месяца они дружат, любятся, а ещё ни одна живая душа о них не знает. Хотя у Дарьи-то и родных никого, разве что подружка ближняя, Стешенька, да той сейчас не до глупостей, на сносях она, в сентябре должна народить наследничка своему мужу Антипу. Сынок у ей будет, так бабушка Прасковья говорит, а она никогда не ошибается. Ведунья она, хоть и отнекивается всегда, но в то же время приходящим за советом не отказывает. Только вот старенькая уже она стала, немощная. Далёко ходить не может, ноженьки болят. Потому и берёт у Дарьюшки разные коренья да цветенья, порой и нарочно просит её добыть именно эту траву, сказывает, где и когда взять её. Чаще на Купалову ночь, Илью-пророка да Егора вешнего. Многое Дарья сама знала, от матушки-травницы, многому и бабушка Прасковья её научила.

Одно только Дарье по сердцу нет-нет да кольнёт обидой – отчего Устин днём сроду не покажется, через ворота, как добрый человек не войдёт? Всё только через чёрную калитку бегает, в которую они в первой раз прошли, когда он ей корзину с бельём с реки нёс, так с той поры и ходит Устин той дорогой. Нешто стыдится людям показаться? Али с ней только тешится, а жениться и не думает? Да и то ещё, что не сказывает он ей, откель он будет. Ведь нет такого парня ни в их деревне, ни в ближних. Разве что из Большого села он, так оно далёко, на лошадке от зари до обеда ехать. Чего бы ему тут делать? Ведь по три раза на неделе в такой путь не наездишься. Но молчит Устин, только и ответит на её вопрос:

– Всему своё время, Дарьюшка, всё узнаешь, как срок придёт.

Какой срок и когда он придёт, Бог весть. В остальном же любо ей было с Устином, разговоры их ручейком звенели, не смолкая. Только в избу Устин не шёл, хотя Дарья звала его, особливо, когда вечер дождливый выдавался. Отказывался, говорил, мол, увидит кто из местных – станут про тебя всякое сказывать, имя твоё порочить, лучше тут, во дворе на завалинке посидим. Так и сидели. Надо сказать, Дарья, боясь самой себе признаться в том, ждала, что Устин вот-вот взамуж её позовёт, предложит стать его женой законной, венчанной, да тот таких речей не заводил покамест.

– Вот и косу я тебе заплёл, – голос Устина пробудил Дарью ото сна.

– Ой, никак задремала я, – откликнулась девушка, – Сомлела вовсе.

– Устала ты, работала много, отдохнуть тебе надобно. Истопи к вечеру баньку, а я к тебе приду, как сумерки лягут.

Пропавший, было, стыд, вспыхнул с новой силой – это на что же он намекает? Нешто на то самое, что между мужчиной и женщиной бывает? Да ведь они не женаты ещё, ишь каков! Но вместе с тем разлилось внизу живота незнакомое доселе ощущение, затрепетало, забилось бабочкой. Дарья смутилась, прогнала от себя срамные мысли.

– Хорошо, приходи, будет тебе баня.

Сама себя устыдила – ведь он и словом не обмолвился ни о чём дурном, может и правда хочет её проверить, какова она хозяйка, а она уж и придумала чёрт-те что. Ну, ничего, она перед ним в грязь лицом не упадёт, уж и трав ему душистых заварит для пару, и веничек дубовый самый лучший, самый крепкий выберет, и водицы с родника принесёт аккурат к самому пару – студёной, чистой, что губы обжигает, а зубы так и начинает ломить.

– Устин, откуда же ты, скажи мне? – не выдержала девушка, – Нешто к вечеру снова оборотиться успеешь? Али тут будешь поджидать, покуда стемнеет? А может ты из леса? А что, сказывают у нас, будто там староверы живут, на глаза людям стараются не попадаться, своей общиной обитают.

– Всему свой срок, – как всегда ответил парень.

Нахмурилась Дарья, губы поджала, поднялась и в гору зашагала.

– Вечером жди! – только и донёс ветер в след.

– Тоже мне, – проворчала девушка под нос, даже не оглянувшись.

Однако же долго серчать на Устина она не могла. Отошла быстро. Принялась воду в баню носить, травы готовить. На каменку соли щепотку бросила – для банника, дабы не серчал. Пол застелила берёзовыми веточками да еловыми лапами. Веник в ушат поклала. Припасла в предбанник два чистых рушника – утираться. Подожгла лучину, поднесла к топке, тут же занялись дрова, огонь жадно принялся лизать поленья, затрещали те, задымили, и девушка, прикрыв дверцу, вышла прочь…

Едва из огорода во двор ступила – глядь, а там Стешенька милая стоит. Дарья бросилась навстречу подруженьке.

– Ненаглядная моя! Здравствуй!

– Ух, тихо-тихо, – засмеялась та, прикрывая ладошкой живот, чмокнула Дарью в щёчку, обняла с любовью, – Осторожнее. Ой, я присяду, жарко-то как, мочи нет.

Стеша опустилась на лавку у хлева, обмахиваясь большим листом лопуха, по раскрасневшемуся лицу её стекали капли пота.

– Давненько ты ко мне не заглядывала, – подсела к ней Дарья.

– Да ты и сама меня позабыла вовсе, – утираясь подолом, ответила Стеша.

– Что ты, что ты, милая, ничего не позабыла. Да ведь ты теперь семейная, вот и первенца скоро родишь, чай, не до меня тебе. Мужу обед сготовь, в избе прибери, по хозяйству управься. Тяжело, поди.

– Не тяжелее, чем у мамки в дому, там тоже в три ноги бегала, – отмахнулась Стеша, – А когда с любовью да для себя, знаешь, как дело спорится?

– Да уж небось так и есть.

– Ничего, скоро и ты узнаешь, что такое замужем быть, ты у нас видная, ладная, что пирожочек, в девках не засидишься. А Стёпка…

– Да что Стёпка! – Дарья тряхнула косой, – Ну его кобыле под хвост, я уж о нём и думать забыла.

– Вот и правильно! – подхватила Стеша, – Тоже мне сокровище нашёлся. Ты в стократ лучшего достойна, чем этот олух. Ещё придёт твой час.

Она внимательно взглянула на подругу.

– Али уже пришёл? Чтой-то ты загадошна кака-то, Дашка.

– Брось, никакая не загадошна. Притомилась нынче. У Хозяина работала на огороде, картоху полола от вьюнка. Вот решила к вечеру баньку истопить.

Но Стеша глядела с подозрением.

– Точно-точно влюбилась. Вон и схуднула с лица.

– Да ить жара стоит эдака, есть-то неохота вовсе, только воду с квасом и хлебаю. Немудрёно схуднуть.

– Не-е-ет, ты мне не ври, подруженька. Вижу я в глазах твоих тот огонёк, что бывает только у тех, кто на сердце кого-то держит. А ну, сказывай, кто за тобой бегает? Я ж теперича на вечорках не бываю, ничегошеньки не знаю. Николаша? Шурка Ачинцев? Прохор Мыскин?

– Да ну тебя, Стеша, говорю тебе, нет никого.

– А! – та всплеснула руками по ляжкам, – Нешто вдовец Макар? Не ходи за него, он страшной, бородатый! И детей у йово четверо!

– Скажешь тоже, Макар, – прыснула Дарья.

– Говори-говори, я не отстану, покуда не выведаю. Вижу – влюбилась ты!

Дарья вздохнула. Может и правда поведать, поделиться со Стешей, глядишь, присоветует чего? И она ответила нехотя:

– Есть один.

Стеша ахнула:

– Да что же ты молчишь-то? Сказывай скорее.

И Дарья поведала ей про Устина. Но чем дольше она говорила, тем больше мрачнело лицо Стеши.

– Странный он какой-то, – произнесла она, когда Дарья замолчала, – Где ж его родные?

– Говорит, померли давно матушка с тятей.

– Ну а с каких мест будет он? – не унималась Стеша.

– Сама того не знаю. Не сказывает он ни в какую.

– Не нравится мне это дело, – задумчиво сказала Стеша, поглаживая живот, – И чего это он всё в потёмках к тебе шастает?

– Да Бог весть, наверное, днём в работе, как все, а вечером и приезжает, али приходит… Не знаю. Я вот что думала, слыхала, поди, сказывают, что в лесу скит староверский есть. Так, поди, оттудова он?

– Ох, не знаю, не знаю, – протянула Стеша, и вдруг резко засобиралась, – Лады, пойду я. Скоро Антип мой с поля вернётся. Надо воды нагреть на помывку. Баню-то мы в воскресенье топить будем.

– Можа чаю попьём, у меня брусника с сахаром имеется? – предложила Дарья.

– Нет-нет, не хлопочи, – Стеша тяжело поднялась, живот её колыхнулся.

– Такое чувство, что там тройня сидит, – усмехнулась она, направляясь к воротам, – Ладно, до встречи, заглядывай в гости.

Они расцеловались, попрощались и Стеша зашагала вдоль плетня по тропке.

– «Всему своё время», – ворчала она себе под нос, – Погоди, прохиндей, я тебя выведу на чистую воду. Неча над девкой насмехаться. Мало ей Стёпки-кобеля было. Я не позволю снова ей сердце рвать, сама разберусь с тобой.

И она, минуя поворот к своей избе, зашагала вразвалочку к дому бабушки Прасковьи.