Иван всем нутром своим ощутил тяжёлую поступь старухи, каждый шаг давался ей с трудом, она тряслась от ярости, что добыча её, такая желанная и вкусная, оказалась не так проста и устроила ей испытание, прознав откуда-то про то, как можно укрыться от неё, отгородиться светом свечи из младенческого жира. Человек нашёл и руку висельника, и похоже намерен победить её, древнюю и могучую Лихоманку, сидевшую столько лет взаперти по вине мерзавки-ведьмы, сковавшей её словами заговорными, монетами откупными, грамотой рукотворной, заковавшей её в ларец, как в домовину. Но теперь-то она не намерена отступать, она изничтожит поганый купцов род, сначала этого простачка Ивана, возомнившего себя колдуном, а после доберётся и до кровных наследничков болвана-купца. А там пойдёт гулять по свету, мир большой, найдётся и для неё занятие. Много на свете завистливых да злобных, кто ночами не спит, зубами скрипит, только и видит, как извести того, кто успешнее, богаче, красивее. Люди не любят, когда кто-то лучше их живёт.

– Мерзкие, глупые людишки, – бормотала старуха, – Я всех вас изничтожу, одного за другим, сгублю и вас и детей ваших, и все роды ваши. И вы сами мне в том поможете, ибо нет в вас добра, нет света, нет любви.

Она доковыляла до пятачка света, единственного светлого пятна во всей Вселенной. Мир сузился сейчас до этого жёлтого кругляша света. Там, за чертой лежала её вожделенная добыча. Старуха сглотнула жадно, протянула руки, зашипела, обжегшись о невидимую пылающую стену. Тусклая восковая кожа тут же вновь заросла на её ладонях.

– Глупый, глупый Ивашка, – проскрежетала тварь и, пошарив на своей груди, выудила из-под хламиды свисающий на тонком шнуре рог чёрного козла, рождённого на первомайскую ночь, и прочертила треугольник в незримой глазу стене, а затем пядь за пядью принялась вползать в образовавшийся проход.

Она втекала внутрь светлого круга тягучей смоляной массой, а лицо её вытягивалось, заострялось, темнело. Нос вытянулся в хищный клюв, полулысая голова стала обрастать чёрными перьями, глаза превратились в блестящие агатовые бусины.

– Кра-а-а! – разнеслось торжествующее карканье по погосту и Лихоманка, дотянувшись до ступней кузнеца, ухватилась за них и потянула того к себе, наружу из светлого пятачка.

Иван изловчился и попытался схватить старуху, и ему это почти удалось, но та вдруг извернулась, загоготала, вытянулась всем телом, тощим и костлявым, и выскользнула из-под самых рук кузнеца. Она вновь напала, пламя свечи дрожало, а Лихоманка махала подолом хламиды, то взмывая в воздух, то вновь опускаясь вниз, стараясь этим движением затушить огонь и оставить кузнеца во тьме и тогда он сдастся, она завладеет им.

Чёрт, вцепившись в ствол дерева, зажмурился и трясся в ужасе, боясь смотреть на битву, а бой разразился нешуточный. Лихоманка с телом человека и головой вороны, взлетала ввысь и носилась бешеной фурией по кругу над головой Ивана, протискивая в круг света свои птичьи лапы, заменившие ей ноги, царапая плечи, спину, раздирая грудь человека. Вдруг Иван упал, старуха издала ликующий возглас, чертёнок взвыл от отчаяния. Лихоманка простёрла лапы над человеком, открыла хищный клюв, как вдруг кто-то потянул её сзади, выдернув из светлого круга. От неожиданности она растерялась. Иван же успел вскочить на ноги. За спиной Лихоманки стояли его усопшие мать и отец. Слёзы потекли из глаз израненного парня, он вскинул руки, но родители покачали головой – нельзя приближаться. Лихоманка закаркала, заметалась, но отец крепко держал её за конец худой седой косицы, торчащей из-под перьев. Иван бросил взгляд на ветлу.

– Скорее! Ларец!

Чертёнок, ободрённый появлением новых лиц, бывших явно на их стороне, резво спрыгнул и понёсся к Ивану.

– Только не упади, – прошептал тот, – Только не сейчас.

Чертёнок был уже совсем рядом, когда Лихоманка, ехидно оскалив клюв, подняла подол хламиды, и вытянула вперёд птичью лапу, подставив подножку. Бесёныш ахнул, подлетел в воздух, выпустил из лап корзину и та, описав дугу, готовая перевернуться, застыла на мгновенье, показавшееся Ивану вечностью, как чья-то рука ухватила её и поставила вкруг света под ноги Ивана. Тот перевёл взгляд. Там, во тьме стоял седовласый старик, его предок. Быть может дед или прадед, а может и ещё кто-то более древний. Кивнув, он тут же исчез. Иван, не мешкая, открыл ларец и бросился к старухе. Та верещала и билась, размахивая руками, как крыльями. Сбив с ног отца Ивана, она накинулась на мать, одним сильным ударом клюва повалила и её, и взмыла в воздух. Иван закричал, хватая руками пустой воздух, чертёнок смотрел ошалело и трясся, не зная, что предпринять. Догорала вторая свеча. Скоро им с Иваном придёт конец. Лихоманка метнулась в сторону, сделала круг, толкнула кузнеца, повалив его наземь, снова взмыла, намереваясь совершить последний, заключительный удар и обессиленный Иван замер, раскинув руки. Сил подняться не было. Он закрыл глаза, приготовившись к смерти, неожиданно пронзительный визг и клёкот резанул болью по ушам. С трудом Иван приоткрыл веки. Над ним стояла величавая дама в пышном платье, с заткнутым за пояс веером, в белых перчатках и высокой шляпке, и, вытянув вперёд руку, прокручивала сжатую в кулак ладонь, а вслед за её кулаком, корчась и голося, вертелась в воздухе Лихоманка, исторгая проклятия. Это была сама Маланья.

– Чего вылупился, идиёт? – возопила она, обращаясь к Ивану, – Где ларчик?

Вместо Ивана чертёнок подскочил к ней, выставив вперёд корзину с лежащим в ней ларчиком.

– Он сам должен! – крикнула ведьма, – Скорее!

Иван, с трудом поднявшись на колени, а затем на ноги, шатаясь из стороны в сторону, склонился над корзиной, взял ларчик, открыл его и шагнул к Лихоманке. Та заверещала ещё пуще, так, что высокий писк заложил уши, сжал виски. Схватив старуху за птичью лапу, Иван потянул вниз, и из последних сил толкнул в ларец. Тут же старуху стало затягивать в образовавшуюся воронку, словно некий проход открылся в это мгновенье, и в узкое пространство ларца проскочила сначала лапа, затем вторая, тело, шея, голова… Последними исчезли когтистые тощие руки Лихоманки, и Иван захлопнул ларец, и опустился на чью-то могилу.

– Закапывайте, скорее! – взвизгнула Маланья и чёрт, подскочив, принялся шустро рыть землю в корзине, запихивая в её толщу ларец. Наконец, дело было сделано и чёрт, изумлённо взглянув на Ивана, не веря своей удаче, расплылся в улыбке и запрыгал на месте, крутя хвостишком.

– Мы справились! Мы справились!

– Справились они, – проворчала Маланья, – Кабы не я, шиш бы что у вас получилось. Снова пришлось бросить из-за вас всё и покинуть прекрасное мероприятие. Между прочим, сейчас там как раз должен был начаться чудеснейший номер – кабаре молодых вампирш. Так хотелось посмотреть на их свистопляску. Да куда вас, дурней, денешь? Ведь спортите всё.

– Спасибо, – прохрипел Иван.

– Ладно, чего там, – махнула веером ведьма, – Дальше сами справитесь. Чай ничего не напутаете. Корзину в болото, руку в могилу, кол не забудьте, сорок дён строгий пост, как я и сказывала прежде… И что ещё, что ещё? Ах, да! Кота моего не забудь! Не сбижай Васятку, он славный. Покуда лето сам мышкует, а опосля, гляди, корми его слаще и место найди потеплее ему. Он на печи любит в корзине спать. И да! Вот ещё что… Коль уж такая оказия вышла с этим схороном… надо бы, по уму на кол вас обоих. Да я добрая. В общем, дело такое. В избе моей, на чердаке, стоит соломенное чучелко. Как всё закончите, чучелко то бери и ступай с ним к купцу такому-то в город. Он у тебя купит его за немалые деньги. Хватит тебе и на избу, и на лошадку с коровкой, и на проча. А изба моя пущай останется на своём месте. Небезопасно там простому человеку. Да впредь не лезьте туды, куды вас не просят, дурни. Всё ли поняли?

– Поняли, – выдохнул Иван, – Спасибо, Маланья.

– Хм, – повела плечом ведьма, – Нынче я Миранда.

– А-а… а в прошлом разе, кажись, Матильдой была?

– И что ж? Что такое имя? Здесь меня зовут так, а там эдак, а в третьем месте ещё как-нибудь, – расхохоталась ведьма, – Гудбай, мальчики! Надеюсь, больше не свидимся.

И махнув веером, ведьма тут же исчезла с глаз.

– Чо она такое сказала? – произнёс изумлённо чёрт, – Гу… Ба…

– Шут его знает, что-то на варварском, небось, это же Маланья, – кузнец впервые за несколько дней улыбнулся.

Он огляделся – родителей рядом не было, как не было и остальных душ. Погост, тихий и светлый стоял в лунном свете, и покой царствовал кругом. Выглянул из-за туч месяц, прояснилось небо, вновь засияли лучистые звёзды.

– Свеча! – завопил вдруг чёрт, – Нельзя оставаться в темноте!

Иван оглянулся и увидел, как вторая свеча, вспыхнув, гаснет. На миг наступила тьма. Он бросился к мешку, достал последнюю, третью свечу, и чиркнув огнивом, зажёг её. Чёрт сглотнул и облегчённо выдохнул, утерев лапкой взмокший лоб.

– Идиёты! – раздалось откуда-то со стороны леса и раскатистый смех прокатился вслед за тем по округе.

– Ну что, на болото? – сказал Иван, посмотрев на чертёнка.

– Ага, – весело ответил тот, и, подхватив корзину, оба зашагали прочь с кладбища.

Эпилог

Рассвет, забрезживший над деревней, озарил сады и рощу румянцем зари, позолотил крыши домов и гладь реки, так, что стала она словно чистое золото, проник лучами в самую глухую лесную чащу и на топкие болота, рассыпал по ним мшистые ковры из чистого изумруда, ласково заглянул в окошки домов, пробежался по половицам, защекотал реснички спящих ребятишек, будя их и зовя за собою – играть, радоваться новому дню, веселиться, покуда не кончилось ещё лето красное и не пришла на землю осень багряная с листопадами шурчучими, холодами холодучими, дождями затяжнучими. А она была уж на пороге. И под вечер слышалось близкое её дыхание, и птицы кричали протяжно, собираясь в стаи и готовясь к дальнему перелёту в дальние заморские страны.

За крайней деревенской улицей, на ромашковом поле поднималась новая изба. С утра до ночи весело работали мужички, поднимая жёлтые медовые брёвна, налаживая пазы, да вытёсывая наличники. Ряд за рядком, проконопаченные да проложенные паклей и мхом, росли стены нового дома, в который впустят скоро кошку, а за нею войдёт и сам хозяин, а чуть погодя перешагнёт через порог и новая хозяюшка, пролетит год-другой, и затопочут по начищенным добела песком половицам детские ножишки, залопочут в стенах его сладкие уста-лопотушки, зазвучит колыбельная и переливчатый детский смех, что заливается, как серебряный колокольчик. А покуда рождалось на свет по гвоздочку, по брёвнышку, по досточке новое жильё, на благо человеку, на новую счастливую жизнь. Раздавались громкие голоса, задорный смех, радостно и споро двигалась работа. Пуще же всех радовался будущий хозяин Иван.

Страшная ночь, когда измождённые и уставшие, они добрались до заветного болота, и утопили в нём корзину с ларчиком, деньгами и Лихоманкой внутри, а опосля отправились на могилу висельника, где прикопали его длань и привалили могилу камнем, казалось, осталась где-то очень далеко, в прошлой жизни. Словно и не было никогда тех событий. Целые сутки спал тогда Иван беспробудным сном, а когда пробудился, то первым делом поразился тому, что раны на его груди почти затянулись. Они больше не кровоточили и не болели, покрывшись тонкой розовой кожицей. Лишь следы, похожие на то, будто его драл медведь, отныне навсегда должны были стать ему напоминанием в виде ломаных шрамов, густо-усеивающих грудь, что не всё то, что можно легко взять, следует брать. То, что легко достаётся, как правило, дорого потом обходится, ибо за всё на этом свете надо платить. Но есть цена честная, которую и уплатить не стыдно, благодаря того, кто даёт тебе благо, а есть такая цена, которую назначают высшие силы за то, что ты получил подлым, вороватым путём, взяв чужое без спросу. И не сомневайтесь – эта цена непременно с вас спросится. Если что-то берёшь – отдай и взамен. Да прежде испроси разрешения, а не лезь в чужой дом со своим уставом.

Наскоро перекусив в то утро, кузнец вышел из баньки, и изумился – сад его сделался прежним, каким и был доселе. Яблони зеленели свежей листвой, вишни краснели рубинами на ветках, спели груши и заливалась где-то в глубине сего великолепия пичужка. Чёрта нигде не было видно, когда он ушёл и куда Иван не ведал. Подивившись на красоту, Иван отправился в ведьмину избу, как и велела ему Маланья, чтобы отыскать на подловке чучелко, а ещё – забрать с собою на житьё кота Василия. Добрался он до места без приключений, тихо и мирно. С опаской вошёл внутрь, памятуя предыдущее событие с погребом. В избе всё было по-прежнему: пахло тестом, будто хозяйка, поставив опару, вышла на несколько минут, чтобы принести воды с колодца, блестели чистотою половички на полу, и за каждым из окон виднелся свой пейзаж. Разыскав вход на чердак, Иван приставил лестницу и полез наверх. Чучелко нашлось скоро, сидело в углу пыльным кулём, всё оплетённое паутиной. Смахнув тенёты, и взяв чучелко в руки, Иван с сомнением осмотрел куклу – росточком с двухлетнего ребёнка, обряжено в какую-то грязную хламиду, на голове во все стороны торчат солнышком косицы, перевязанные красными и чёрными нитями, лица нет.

– И кому ж это чудо сдалось? Ещё и чтобы деньги за него платить, да немалые. Небось, сшутковала Маланья надо мной, – сказал Иван и тут же осёкся, и прикусил язык, вспомнив, как уже не раз за последнюю неделю, переменившую всю его жизнь, попадал он в такие злоключения, что нам и не снились.

– Слово великую силу имеет, завсегда думай чаво мелешь языком, – сказывал ещё его дед, – Словом можно и добро в зло оборотить, и наоборот.

Прокашлявшись от пыли, что повисла серым пологом в душном пространстве чердака, Иван сунул чучелко под мышку и спустился вниз. Прогулявшись по двору и заглянув во все его уголки, Иван покричал кота, но тот так и не отозвался на его призыв.

– Что ж делать-то? Где искать мохнатого? – почесав репу, подумал Иван, прикинул так и эдак, и решил, что придёт сюда ещё через пару дней, и посвятит поискам столько времени, сколько понадобится, – Ничего, всё равно покамест вёдро, не пропадёт зверь. А там и заберу его к себе.

С такими намерениями Иван вышел со двора, поклонился избе, поблагодарил её, и пошёл прочь.

На середине Васильева луга, он услыхал, как позади него шуршит трава, словно бы идёт кто-то. Кузнец пошёл медленнее, прислушиваясь, точно – не только его шаги слышны, кто-то ещё идёт позади. Резко обернувшись (мало ли каких ещё чудес можно ожидать в этих местах), кузнец с облегчением выдохнул. На тропке сидел большой чёрный котище и круглыми жёлтыми пятаками глядел вопросительно на Ивана, мол, ну и чего ты встал, давай, обнимай, тискай, радуйся, что я нашёлся! Иван и правда обрадовался коту, как родному. Подхватив мохнатого на руки, он обнял его так, что сам же испугался, не треснули ли у того косточки.

– Василёчек, до чего я счастлив тебя видеть, друг ты мой любезный! Да каков же ты красавец, хорош, упитан, настоящий охотник!

Кот снисходительно мыркнул, мол, любуйся, денег за то не просим. Пожмякав толстого красавца, расцеловав того промеж ушей и в пузо, Иван наконец успокоился, отпустил кота, поставив его на тропку и строго наказав:

– Ты ж гляди мне, никуда не сворачивай! Ко мне идём, у меня теперича жить станешь.

Кот кивнул.

– До чего умная скотина, – подивился Иван, и тут вдруг сник и потемнел лицом, – Зову животное, а куда? Ни кола, ни двора. Деньги, что были скоплены, потерял. Кузня сгорела. Баня старая и та не моя теперь, чёрту её обещал.

– А за этого, – Иван вытащил из подмышки соломенное чучелко и оглядел его, – Нешто кто даст больше двух копеек? Эй-ех… Да что теперь, чай не пропадём. Как-нибудь да выкарабкаемся. Главное, живы и почти здоровы. Кузню бы мне сладить, работу начать, жить-то надо, есть что-то. А то вон, живот уже от голода подвело. Кусок хлеба сам себя не заработает.

– Мр-р-р, мр-р-р, – будто успокаивая Ивана, кот затёрся об его ноги, запросился на руки.

– Что, и тебя тащить на руках? – склонился к нему парень.

– Мр-р-р, – вместо ответа, кот сам запрыгнул Ивану на грудь, повис тяжёлым кулём, вцепившись когтями в рубаху, и тому ничего не оставалось, как только подхватить мохнатого и понести его дальше в своих объятиях.

– Ишь, каков прохиндей, – думал Иван, а промеж тем тепло разливалось по всему его телу и какая-то безудержная, детская, наивная радость зарождалась внутри и заполняла всё его нутро.

– А кот-то непростой, лечебный, – усмехнулся Иван, и, затянув песню, широким размашистым шагом зашагал по Васильеву лугу в сторону родной деревни.

На другой день Иван, как и велела Маланья, сходил к тому купцу, куды она его посылала, с робостью, заикаясь и теряясь, показал ему чучелко, закутанное в тряпицу, ожидая, что вот-вот купец хлопнет кулаком об стол да велит спустить на шутника собак, а то и выпороть негодника за то, что вздумал шутки шутковать. Но к его изумлению, купец вдруг вскрикнул, обхватил свою голову, кинулся к Ивану, бережно взял из рук его чучелко и заплакал, баюкая того, как великое сокровище. Иван стоял молча, не зная, что и сказать. Купец казалось обезумел, он что-то бормотал, гладил чучелко, хлопал себя по ляшкам, смеялся радостно, придя же в себя, подбежал к чугунному ящику, стоящему в углу, отпер его ключом, что висел на шее, и достав оттуда увесистую кипу бумажных купюр, сунул их в полотняный мешочек, и протянул Ивану.

– Бери!

– Всё? – выдавил Иван, всё ещё боявшийся, что это какое-то недоразумение и его вот-вот погонят с собаками.

– И того, что даю мало, да у меня больше нет при себе. Всё бери! Ты даже не представляешь, какое благо ты мне сделал, – горячо ответил купец, и сунул в руки Ивана мешочек.

Поблагодарив купца, Иван поспешно вышел из его дома, и торопливо побежал прочь, боясь, как бы тот не догнал его, опомнившись, и не стал допытываться откель у кузнеца это чучелко и не приписал бы ему какого колдовства, как знать, что там Маланья наворотила с этой куклой. Но никакой погони не было и постепенно Иван с бега перешёл на шаг, а выйдя из города и отойдя на приличное расстояние и вовсе успокоился.

С этого дня жизнь Ивана пошла на лад. На полученные деньги он начал строительство дома, закупил всё необходимое и нанял рабочих из большого села. Подрядившаяся бригада работала хорошо и на совесть. На оплату их труда Иван не поскупился. Жил же он покуда в своей баньке. Чёрт не приходил, и кузнец уже начал беспокоиться за рыжего. Памятуя ведьмин наказ, Иван держал строгий пост, и каждое утро ездил на своей лошадке, которую он прикупил, в сельский храм на причастие. Раны на груди зажили. Настроение с каждым днём становилось всё лучше, мысли чище, а радость переполняла его такая, что и слов не подобрать. В один из вечеров, накупив подарков, он отправился к Лидушкиному дому. Думал, тятька ейный со двора его погонит, однако ж, тот встретил Ивана, как ему показалось озадаченно и смирно, глядел на него виновато, чесал голову, теребил свою бороду, улыбался, отводя глаза. А в конце-концов, отведя Ивана в сторонку после чаепития, сказал тихо:

– Ты вот что, Иван, зла на меня не держи, что хотел я Лидуху взамуж за другого отдать. Сам знаешь, кажному родителю хочется для своего дитяти лучшей жизни. Так я и думал, что Матвейка из семьи зажиточной, станет крепким хозяйством моя дочка жить, а любовь… Что любовь? Как-нибудь без неё проживёт. Грех мой. Знал я, что вы друг друга любите, да жадность мне глаза застила. На достаток чужой позарился. Да только, слава Богу, отвёл Он беду от меня дурака. Матвейка сам передумал на Лидухе жениться.

Иван чуть было не подпрыгнул, этой новости он ещё не слыхал. Целыми днями был занят молитвой, постом да строительством, и с Лидушкой не смел баять, к дому её не приближался. А тут вон оно что деется, оказывается. Когда же Лидушкин тятька поведал Ивану, как дело было, тот покатился со смеху, а тятька, ничего не понимая, смотрел, как Иван держится за живот и хохочет до слёз. А дело-то вот как было. Кулёк-то приворотный, который Иван в ту ночь закинул куда ни попадя, угодил в огород к вдове Аграфене, что жила вот уж лет пятнадцать одна. Муж её помер, а единственный сын давно женился и жил в другой деревне. Аграфена была сорока лет от роду, дородная, пышная, необъятная, говорила басом, имела усики над верхней губой и крепкое хозяйство, которое вела одна. Да видать устала бабонька, решив сызнова выйти взамуж. И приглянулся ей, вот диво, Матвейка-дурачок, да как-то неожиданно воспылала она к нему страстию, буквально в одну ночь. Проснулась поутру, пошла корову доить, да и поняла вдруг, что не сможет больше без Матвейки и дня прожить. Ну и что, что он младше её сына будет? Зато она баба мудрая, опытная, верная, гулять не станет, как эти молодые вертихвостки, деньги мужнины на наряды спускать, да и дом вести она сама умеет, лишь бы ненаглядный её Матвеюшка с нею рядом был, а больше ей от него ничего и не надо. С теми словами и пришла она к Матвеевым родителям. Те сначала чуть было в обморок не повалились. Баба сватать парня пришла. А после, подумав-то хорошенько, и поняли, что лучшей доли для их сыночка и не сыскать, и Аграфена всё говорит разумно и правильно.

– Дак теперь на осень у Матвейки свадьба назначена, только уж не с нашей Лидухой, – сказал отец, – А с Аграфеною.

Отсмеявшись, Иван махнул рукой и откланявшись, пошёл прочь, а ещё через три дня заслал в дом Лидушки сватов. И сватовство состоялось.

По осени играли свадьбу весёлую. Вся деревня на той свадьбе гуляла. Дом новый достроили, кота Василия первого впустили. А перед самой-то свадьбой аккурат и чёрт объявился. Сказал, мол, здоровье поправлял. А теперича пришёл с Иваном повидаться. Попрощаться.

– Как же это попрощаться? – удивился Иван, – Ведь баня за тобой, как уговаривались.

– Дак ить уговор-то не исполнен, – вздохнул рыжий.

– Ничего не знаю. Баня твоя. Забирай, как условились.

– Правда? – обрадовался тот.

– Правда.

Уж радости было. Поселился чёрт в бане. Вскоре стали люди сказывать, что в бывшей кузнецовой бане неладное творится, чудится, блазнится, будто бы по вечерам чёрт на крыше пляшет. Иван же только усмехался этим разговорам.

Однажды, когда уже наступили первые дни ноября, кузнец работал в своей новой кузнице, покуда жена его Лидушка хлопотала по дому. Дверь кузни отворилась, и в проёме показалось веснушчатое девичье личико. Она чихнула и вошла. Робко потоптавшись у двери, девица поздоровалась и сделала шаг вперёд. И тут же, запутавшись в собственном подоле, полетела кувырком. Подпрыгнувший к ней Иван, успел поймать девицу в последний момент. Из-под упавшего с головы платка рассыпались по плечам огненно-рыжие пряди. Подняв на Ивана взгляд зелёных, что майская трава глаз, незнакомка покраснела и пискнула:

– Простите! Я всё время такая, неуклюжая…

– А кто ж ты будешь?

– Да ничейная я, сирота. С бабушкой жила, она померла. Изба наша вовсе развалилась, я и пошла милостыньку просить. Там подадут, здесь подадут. Тем и живу. Вот, в вашу деревню пришла. Не подадите ли хлебушка? Я со вчерашнего дня не ела. А на улице зябко уже…

Иван же стоял и улыбался во весь рот.

– Что вы так глядите? – ничего не понимая, испугалась девица.

– Кажется, рыжая, ты пришла на своё место, – ответил кузнец, – Есть тут у нас один рыжий. Точь в точь неуклюжий, как ты. Думаю, ты ему аккурат в хозяйки сгодишься.