Погост, с трёх сторон сокрытый обступившим его лесом, а с четвёртой дорогой, уходящей к деревне, стоял торжественный и строгий, величественный в своей простоте и святости. Ибо всё, связанное со смертью очищается и переходит в иной мир, отличный от нашего, где правят иные ценности, царят иные правила, и движут всем иные силы. В гробу уравниваются промеж собою и раб и господин, и царь и холоп, и нищий и богатый, и знаменитый и неизвестный. Смерть приходит ко всем одинаково, никому ещё не удавалось откупиться от неё. Продлить, оттянуть встречу – возможно, но избежать – никому, даже самому Христу. Иван поклонился на три стороны, прежде чем войти, затем склонился перед иконой висящей над вратами, лик светился в лучах месяца, и, казалось, дышал. Кузнец перекрестился и толкнул калитку, та скрипнула жалобно, заголосила протяжно и тоскливо словно плакальщица по мёртвому. Холод объял парня с ног до макушки, Иван ощутил, как ледяные потоки поднимаются из земли, ощупывают его, как слепец кончиками пальцев – кто здесь?

– Это я пришёл, Иван, Алексеев сын! – громко окликнул кузнец, – Помогите мне, сродники мои, кровники, тятенька да маменька, деды да прадеды, пращуры, земляки мои родные! Без вас не сдюжить мне. А уж я вас уважу. Каждое воскресенье стану на могилки ваши пшено приносить самое лучшее – золотое, крупное. На Радоницу завсегда сорокоуст буду заказывать, да кутью для вас делать медовую, на окне оставлять, чтобы прилетали вы птицами, кушали угощеньице.

Зашептались голоса в тишине ночи, а может просто ветер-баловник зашумел в кронах тополей да вязов, замер Иван – то ли чудится ему, то ли услыхали его сродники-кровники. Чёрт съёжился возле Ивановой ноги, оробел, испуганно посматривая на голбецы.

– Ну, идём что ли? – позвал кузнец, – Как там Маланья баяла, самые старые могилы нужны?

– Агась…

– Тады это нам в самый угол надо. Вон туда, где лес стоит. Оттуда наш погост начинался.

Пробираться в темноте было несподручно, то и дело Иван с чёртом утыкались в деревья и старинные кресты, иные обветшалые, иные новые, добротные, тропки обрывались, а полумесяц, прячущийся за тучи, погружал всё кладбище в непроглядную тьму. Чёрт же, помимо того, шарахался от каждого креста, взвизгивал, потирал обожжённые маком ладошки. Наконец, добрались. Перед ними находился самый угол ограды, за невысоким заборчиком из связанных промеж собою брусьев, буйно разросся репейник, лебеда и марь. Душно пахло крапивой. Из ночного леса доносились одинокие крики птиц. Ивану вспомнились разом все сказки его бабушки, которые сказывала она в промозглых осенних сумерках собравшейся в избе ребятне. Пело веретено в её руках, выла непогода за окнами, стучал по стенам дождь, вздыхал за печью Домовой. А может это была опара, заготовленная наутро для хлебов? Кто же теперь знает? В детские годы всё нам видится иначе, сказка и быль неотделимы друг от друга, и верится во всё, и оживает каждое слово, и кругом царит чудо, и небыль становится былью, а может наоборот – сказка и есть истина? Просто вырастая, мы забываем этот чудный мир, полный тайн и загадок, неведомых существ и волшебных троп, и лишь немногие из взрослых по-прежнему сохраняют в душе тот восторг, веру и огонь, которые и оживляют сказку. Потому и не приключается с нами ничего удивительного, не показывается нам та сторона, такая далёкая и вместе с тем такая близкая к человеку. И сейчас в памяти Ивана ясно ожили те вечера при лучине и голос бабушки, певучий, хрипловатый, дребезжащий, и подумалось ему – а что, если не птицы кричат там, в тёмной чаще, а блуднички или игошки? А может лесавки перекликаются, играя в прятки? Или мавки водят хоровод на новой луне?

Чертёнок стоял, не выпуская из рук тяжёлой корзины с землёй.

– Давай её покамест сюда, – Иван забрал ношу и приткнул её к едва заметному земляному холмику, поросшему бурьяном, на котором и креста-то уже не было – изгнил под корень.

– Вот сладим дело, вернусь сюда, могилы обихожу, кресты новые поставлю, отблагодарю за помощь, – тихо произнёс Иван.

Говорить громко не хотелось, тишина давила на уши, обволакивала, казалось, что весь мир исчез и не осталось больше ничего кроме этого погоста и звёздного купола над ним. А дальше лес и пустота – тёмная, зыбкая, качающаяся. Тьма из которой родился свет, в которой носился надо всем дух святой, и было только Слово. Вторая могилка тоже представляла из себя невысокий заросший холмик с неясными очертаниями, однако на ней остался огрызок от креста – торчащий из земли, как гнилой зуб, трухлявый брус.

– Здесь и обоснуемся, – пробормотал Иван, достал из мешка руку висельника, укрепил её на земле промеж могил, та ссохлась, скрючила пальцы, и теперь в ладонь можно было без труда вставить изготовленные чёртом свечи.

Поморщившись, Иван достал первую из них, приладил в мёртвую кисть, вынул кремень и чиркнул по нему кресалом, огниво сработало мгновенно, выдав искру, и фитиль из волос покойника вспыхнул ярко и торжественно. Смрад от горящей свечи усилился, и Иван с тоской подумал о том, как он стерпит лежание рядом с этим источником света и вони. Но тут же боль в груди отозвалась молотящими ударами, засвербела, засаднила и Иван, не сдержавшись, застонал.

– Корзину наготове держи, и ларчик вот, – он протянул чертёнку коробочку с монетами, зеркалом и бумагой внутри, – Спрячься пока где-нибудь, только недалёко, чтобы в любую минуту мог выскочить и оказаться рядом. Мешкать нам будет нельзя.

Чертёнок кивнул молча и, дрожа, потрусил с корзиной и ларцом в сторону, где раскинулась одинокая ветла. С лёгкостью взобравшись на нижние ветви, чёрт уселся там, водрузив корзину в переплетение ветвей у ствола, как в гнездо, и, сложив лапки, как послушное чадо перед матушкой, принялся ждать. Иван же потоптался немного, утаптывая колючие сорняки, и лёг на землю, предварительно подложив под одну ладонь вторую свечу, а в другую взяв огниво, дабы зажечь, не теряя времени, когда это будет нужно.

– Интересно, долго ли эта поганая свеча будет чадить? – подумал он, укладываясь.

Смердящее зловоние тут же защекотало ноздри, въелось в волосы и кожу, пропитало одежду. Сквозняк, тянувшийся промеж могил, аккурат нёс вонь на Ивана, и спрятаться от него не было возможности. От раны на груди пахло с не меньшим смрадом, к нему примешивалась дикая боль, такая, что лоб вспотел, а руки непроизвольно подёргивались. Нестерпимо хотелось сорвать с себя рубаху, расчесать до мяса кожу, содрать её напрочь, но она и так уже практически сгнила на нём заживо, днём он видел белого, копошащегося в ране опарыша, которого он с омерзением выловил пальцами и раздавил пяткой, бросив на пол. От нечистого знака, выцарапанного Лихоманкой, ничего не осталось, но, казалось, он, изъев кожу, просочился внутрь, и теперь пробирается всё глубже в его нутро, чтобы сожрать оттуда, оставив лишь пустую высохшую личину, как паук оставляет от попавшейся в его паутину мухи лишь оболочку, переварив заживо её внутренности впущенным в неё ядом.

– Надо отвлечься, забыться, – подумал Иван.

Глаза его устремились в небо – такое необъятное и бархатное. Плыли над головой созвездия и планеты, те же, что и века назад, смотрели на него с высоты величаво и задумчиво.

– Есть ли где конец у неба? А у жизни человеческой? Или мы тоже, умирая тут, на земле, устремляемся к небесам, чтобы плыть по ним вместе со звёздами, и никогда не исчезнем, а так и будем жить вечно? А может быть, мы снова вернёмся сюда, только уже в ином обличье? Прадед возродится в правнуке, дальняя тётушка в племяннице, и так из поколения в поколение души Рода совершают непрерывное колесо жизни?

Иван притих, прикрыв веки, и наблюдая из-под ресниц за тем, как Млечный путь несёт свои древние воды.

– Может это и есть та самая река Смородина? – подумал кузнец.

Колыхался воздух, трепетало, догорая, пламя свечи. Дыхание парня стало ровным, дрожь улеглась, со стороны можно было решить, что он уснул, но это было не так, сквозь лучи ресниц он видел сейчас то, что обычно сокрыто от очей земных – иные миры, прекрасные и мерцающие, хоровод душ, что шёл по небосклону, рассыпаясь на мириады искр, падающие звёзды – знать народилась где-то новая душа, спустившись с небес на бренную землю и вселившись в готовящегося прийти в этот мир младенца, лежащего пока во чреве матери под её любящим сердцем.

Здесь, на погосте, да ещё ночью, всё было иначе. Время текло своим чередом. Или же вовсе останавливалось, уравнивая промеж собою пространства? Иван явственно ощущал, что он не один здесь, и дело было не в чертёнке, дрожащем там, в кроне старой ветлы. Здесь были десятки, сотни душ. Царство мёртвых ожило, проснулись те, кто спал в своих домовинах, упокоенный в этой земле год, десять, двести лет назад. Зыбкие тени скользили сейчас в лунном свете, колыхаясь и качаясь лёгкими облачками, и внутри каждого такого облачка горела внутри как бы свеча или крохотная звёздочка. То слетались души усопших к своему праху, ибо ночь – их пора, и они вольны бродить до рассвета, приходить в дома к своим близким, посещать места, что были им дороги при жизни, или же просто находиться рядом с тем, что осталось от тела, вспоминая земную свою юдоль. Свеча догорала, Иван сжал в кулаке вторую, будучи начеку.

– Нельзя оставаться в темноте, – наказывала ведьма Маланья.

И Иван не собирался этого делать, а потому едва пламя свечи стало гаснуть, потрескивать, шипеть и круг света сузился, а тьма сгустилась вокруг и стала надвигаться на кузнеца со всех сторон, он быстро перевернулся на бок, и поджёг вторую свечу, вставив её в иссохшую кисть, как в подсвечник. И едва он это сделал, как всё переменилось на погосте. Лес, казалось, подступил вплотную к ограде, месяц скрылся за тучами, и непроглядная тьма опустилась на могилы, души заметались испуганными тенями, закричали по птичьи, земля дрогнула. Послышался скрип, громкий и резкий – это отворилась калитка и зло ступило на святую землю.