Работа в тот день шла у кузнеца из рук вон плохо. Голова плыла в тяжёлом дурмане, сердце выбивалось из ритма, стучало, что колотушка на ветру, пальцы дрожали, а в ушах стоял непрекращающийся звон. Несколько раз он промазал молотом мимо наковальни и чуть было не ударил себе по ноге. Приходящие люди как-то странно косились на него, словно в чём-то подозревали или видели в нём нечто пугающее. Одна девчоночка годов десяти, которую тятька прислал к Ивану наточить кожевенные ножи, так и вовсе побледнела, попятилась из кузни спиной вперёд, пробормотала: «Я там, за дверью подожду, дядька Иван», и шмыгнула серой мышкой прочь. Когда же Иван вынес ей остро наточенные четыре ножа, скорёхонько поклала их в своё лукошко, поставила на пень крынку со сметаной, и отбежав поодаль, крикнула:

– Это матушка вам велела за работу передать, дядька Иван. За крынкой я на днях забегу. Кушайте на здоровье.

Иван лишь бросил ей вслед непонимающий взгляд. Хотя… ему сейчас было всё равно, на душе скребли кошки, тоска заполнила разум, слабость сковала тело, а грудь, с выцарапанной на ней живописью, саднило и ломило, жгло огнём. Всё время жутко хотелось пить, и Иван то и дело припадал к бочке с водой. Вода в ней, конечно, была не шибко чистой, но идти до родника за свежей, сил не имелось вовсе. Странный туман, застеливший с утра деревню, к обеду рассеялся, однако же день так и не разгулялся, оставаясь бесцветным и непривычно тихим. Наконец, и он подошёл к концу. На деревню опустились сумерки, такие ранние и тёмные для летней поры, что казалось, будто на дворе стоит промозглый сумрачный октябрь с его длинными дождливыми вечерами, когда уже зачинаются первые заморозки. Снова сгустились тучи над крышами изб, заклубились плотным покровом, скрыли свет луны и звёзд. Деревенский люд попрятался по домам, затеплил лампадки и лучины, заперев двери и укрывшись от предчувствия чего-то недоброго возле уюта домашнего очага, оберегающего жильцов от всякаго зла.

Иван добрёл до бани, бросил взгляд на труп лошади, так и лежащий под яблоней, решил, что не дело так оставлять бедную животину, павшую жертвой какой-то погани, что привязалась к нему, и пошёл за лопатой. Через два часа уставший, вымотанный Иван, прихлопнул сверху земляной холмик и тщательно осмотрев его со всех сторон, поковылял в баню. Лошадку он похоронил тут же, под яблоней. Тащить куда-то тушу было ему не под силу. Он ощущал, как слабеет с каждой минутой. Покуда рыл могилу для животины, он весь взмок, как при лихорадке. Да похоже она и била его, напала на него трясавица. Ел он сегодня что придётся, что люди принесли: пару яичек, немного молока, краюху хлеба и пареную редьку. К вечеру аппетит и вовсе пропал. Иван поставил крынку со сметаной на полок, заменявший ему стол, и, поразмыслив немного, понял, что не сможет уснуть под такую вонь, что неслась из расставленных в предбаннике корзин с испорченной снедью. Он протёр краем рубахи вспотевшее лицо и красные, припухшие глаза, и пошёл обратно. Собрав все корзины, в том числе и с Лидушкиными подарочками, он вновь вышел в огород, но рыть сил уже не было и потому он заковылял за огороды, к логу. Дойдя до плетня, Иван размахнулся и бросил корзинки одну за другой. Те пролетели дугой через забор, оставляя застывший в воздухе смрад, прошуршали с той стороны плетня в кронах ракит и орешника, и улетели дальше в лог. Иван довольно хмыкнул. Едва он развернулся, чтобы пойти обратно в баню, как в логу взвизгнули.

Парень замер, насторожился. С той стороны плетня завошкалось, и кто-то махонький и тёмный перемахнул одним прыжком в Иванов огород, остановился, потирая бок и ворча. Иван мигом признал ворчуна и, одним прыжком оказавшись рядом, резво сгрёб его в охапку, прижал к плетню и зашипел:

– Явился, гадёныш проклятый? А я тебя давно поджидаю! Сейчас ты мне за всё ответ дашь, сволочь изворотливая!

Чёрт заверещал, как пойманный в силки заяц, попытался вырваться, да не тут-то было, и поняв, что сопротивление бесполезно, обмяк в руках кузнеца, подняв кверху тощие лапки и запричитал:

– Пленного не бьють!

– Да я тебя сейчас кишками наружу выверну, поганец! – проскрежетал зубами Иван, – Это что же ты натворил, в какую передрягу ты меня втянул? Схорон твой проклят оказался! Ты глянь, что вокруг деется – лошадь здоровая за ночь издохла, вороньё слетелось в мой огород со всей округи, снедь свежая стухла, гостинцы и те гнилью оборотились!

– Это не я, это не я, пусти, – верещал бесёныш.

– А это что?! – вскричал Иван, рванув рубаху и обнажив перед чёртом грудь с оком и полумесяцем.

Чёрт выпучил жёлтые козьи глазищи, замахал лапками, затряс башкой:

– Я всё чичас тебе расскажу.

– Чичас? – взревел кузнец, – Так ты всё знал, ирод? А мне-то как сладко в уши напел – деньги, клад, никакого риска. Обманщик проклятый! А я, дурак пустоголовый, кому поверил? Чёрту?

– Иванушка, смилуйся, – полупридушенный чёрт корчился в мощной хватке кузнеца, – Я чем могу подсоблю.

Иван разжал руки, бесёныш свалился в лежалую листву, схватился за горло, хрипло дыша, переводя дух.

– Ты всё знал с самого начала, – прошептал Иван, качая головой.

– Ну знал, – повинился, понурившись чёрт, – Грешен. Но не всё знал, так что и я не шибко виноват.

В глазах у Ивана вдруг потемнело, и он осел в траву.

Очнулся он в своей баньке, лежащим на лавке, чёрт сидел рядом и с тревогой заглядывал ему в лицо, поглаживая лапкой по лбу. Иван сморщился, смахнул с себя мохнатую ручонку, шарившую по его лицу, и, ощутив новый прилив злобы, сел.

– Как я тут оказался? – строго спросил он у рыжего.

– Дак я енто… доволок тебя, – вжав голову в плечи, и глядя снизу вверх, выдавил чёрт, – Правда, малость попортил сзади, там сучьев много да корневищ из земли торчит. Ты бы убрался что ли в своём саду.

– Ещё учить меня будешь, сволочь кудлатая? – взревел Иван.

Чёрт вжался в угол.

– Иванушка, не серчай. Я как лучше хотел. Чтобы и тебе, значится, выгода и мне банька да новая хозяйка. Кто же знал, что так обернётся? Разве я мог предвидеть?

– Отчего в Маланьину избу не привёл новую хозяйку?

– Дык ить никак нельзя, – бесёныш развёл лапками, – Кажна ведьма должна на своё место прийти.

Иван закашлялся, выгреб из спутанных волос несколько сухих листьев и веточек, бросил прямо на пол.

– Рассказывай! – приказал он коротко.

– Чаво рассказывать? – подобрался чертёнок.

– Всё, что знаешь про этот схорон.

– Лады, – чуток осмелев, нечистый взобрался на вторую лавку, уселся напротив Ивана, собрался с мыслями, подперев лапкой подбородок с козьей бородкой.

– Насчёт купца-то я тебе правду сказал, как было. Приезжал к Маланье такой человек и была на нём порча сильная, крепкая. Помирал он ужо. И хозяйка моя ту беду отвела, за то купец откуп от порчи сделал, да сироту пригрел, воспитал, как родного. Под конец жизни своей земной тот купец разделил добро своё промеж родных троих сыновей, но и сироту не обидел, завещал ему тоже хорошую сумму, такую, что на долгие годы хватило бы, да только так вышло, что когда поехал тот сирота, а ему уж было двадцать восемь годов, домой, то на лесной дороге напали на него лихие люди, да и ограбили. Всё подчистую забрали. Самого чудом в живых оставили, думали мёртв он, вот и перестали резать, а он только раны получил, выжил. На другий день подобрали его люди добрые, что мимо ехали, привезли в село, к знахарю, тот его выходил. Полгода он прожил у него. За это время купец уж помер. Сироте бы тому может обратно к братцам названым вернуться, рассказать про свою беду, глядишь те и отсыпали бы немного от своей доли, да он парень был честный, посудил так – коль своё потерял, неча на чужое надеяться. Ну и стал жить, как все. На могилу к названому отцу ездил, не забывал, почитал. Семьёй обзавёлся. Дети народились. До сего времени был сирота, Тихоном его звали, рыбаком, а тут решил по совету знахаря, который в нём углядел чавой-то, кузнечным делом заняться. Ну, и неча сказать, добрый из него кузнец вышел. Рукастый. Без работы не оставался ни на день. Потихоньку нажил и хозяйство, и деньги кой-какие. Народились у них с женой Надеждой трое детей – две дочери да сын. Сына Тихон своему мастерству обучил, свою науку и мудрость передал. Пришло время, помер Тихон. Теперь уже сын его Алёшка кузнецом стал, только уехал он на жёнину сторону, в её деревню.

Иван слушал, хмурясь, и с каждым словом чёрта лицо его мрачнело всё больше. Когда же тот произнёс: «Ну а Алёшка мастерство кузнечное своёму сыну передал, Ивану, остальны-то у него девки народились», Иван подскочил и, схватив, кочергу, кинулся на мохнатого. Тот с громким визгом ринулся в сторону, опрокинув лавку, перебирая копытцами и скуля, вылетел в предбанник и там полез, было, на подловку, да кузнец ухватил его за копыто и стянул вниз.

– Не убивай, добрый человек, смилуйся! – закрыл чёрт лицо лапками, – Я вовсе молодой ишшо, и не жил вовсе, мне всего четвёртый век пошёл!

– Тьфу ты, погань бесовская! – сплюнул Иван и отбросив кочергу, что с глухим звоном ударилась о стену и упала, сел на пол, обхватив голову руками и… заплакал.

Чёрт оклемавшись от испуга, постоял в углу, а затем робко, бочком, бочком, подобрался скоком к кузнецу, протянул тощую лапку, погладил по волосам.

– Ты это… Иван, не убивайся. Люцифером клянусь, не ведал я того, что тебе сейчас рассказал. Не должон был схорон тебе вреда принесть. Сам я вчерась только всё выведал, пришлось кота просить, чтоб к Маланье через подпол спроводил меня. Та мне всё и поведала. Ты не серчай на меня, я как лучше хотел. Думал тебе денежки, мне банька. А оно, вишь, как всё обернулось-то. На схороне том условие стояло, что ни сам купец, и никто из потомков евойных не должон к тому ларцу и пальцем притрагиваться. Да кто ж знал, что ты окажешься внуком того самого сироты Тихона, которого купец пригрел, приютил, кров ему дал? Я и думать не мог. Да земля недаром говорят, что круглая. Ты хошь по крови купцу и не родня, а всё ж таки по обету, данному им, вроде как правнуком приходишься.

– Погоди, – Иван поднял опухшие глаза, – Ты говоришь, правнук. Но этого просто не может быть! Сколько же лет было тогда Маланье?

– Много, очень много, – серьёзно ответил чёрт, глядя на Ивана, – А я бы раньше к тебе пришёл, только когда свою оплошность обнаружил, ужо дело сделано было. Вот я и отправился напервой к Маланье на тот свет, дабы узнать, что нам делать теперича. А ужо потом и к тебе хотел прийти с ответом.

– И что же нам делать?

– Я тебе всё расскажу. Айда в избу, ну, то бишь, в баню, – чёрт тихонько потянул кузнеца за рукав и тот поднялся, шатаясь.

Сил у него совсем не осталось.

– А старуха эта кто? – едва не запнувшись о порог, спросил он у чёрта.

– А это та самая порча-хворожба, что на купца была напущена.

– Страшная, что смерть, – пробормотал Иван.

– Она и есть почти что смерть, – кивнул чёрт, – Изголодалась за столь лет в сырой земле, привязанная к схорону ведьминым наговором, отощала, теперича нажраться торопиться. Ну да, мы с ней сладим, ты только не опускай рук, Ванюша. Маланья меня научила что да как. Правда поначалу так бранила шибко, так бранила, оттаскала за шкирку, чуть всю шорсть мне не повыдергала на загривке, как узнала, что мы тут наворотили. Уж так осерчала матушка.

Чёрт вздохнул жалостливо, потёр шею:

– Ну да пёс с ей, с шорстью, ишшо нарастёт, гуще да красивше прежней. Сладим, Ваня, с бедой не горюй.