В ту ночь Иван уснул с довольной душой, почти счастливый, ведь жизнь его начинала налаживаться. Лошадку, за неимением стойла, он пока привязал у бани к старой яблоне, задал корма в купленные на ярмарке ясли.

– Ничего, милая, – говорил он ей, поглаживая гриву, – Покамест летичко на дворе, вёдро, побудешь ты у меня на вольном выпасе, а к осени, Бог даст, будет у нас изба новая, крепкая, а у тебя хлев добротный, тёплый.

Лошадь тихо ржала, отвечая, пряла ушами и осторожно брала из рук хозяина угощенье – кусочек сахара. Иван и сам до того дня сахаром не баловался, а нынче что, всё можно, есть теперь у него средства, хочется ему побаловать и лошадку, и себя, а самое-то главное Лидушку свою, зазнобушку ненаглядную. Иван вернулся в баньку, похлопал любовно рукой по корзине с подарками для ненаглядной Лидушки, и, поужинав наскоро тем, что купил в торговых рядах, лёг спать.

Далеко за полночь было, когда Иван заворочался и застонал во сне. Лунный луч упал на его лицо, покрытое каплями пота, пополз к груди, и вот уже не луч это вовсе, а длинный старушечий палец, жёлтая пергаментная кожа покрывает его восковой бледностью, крадётся он по лицу, ощупывая его. Не живой палец, а мёртвый. Да и бывают ли на свете такие длинные пальцы, что подобно змее вытягиваются и извиваются, следуя, куда им угодно? Палец скользнул по груди, чиркнул толстым старческим ногтем, рассёк рубаху, как острейшим лезвием ножа, и начертал на теле парня некий знак: обрывающийся, незавершённый круг, а внутри него странная то ли буква, то ли символ, некое око, зрачок которому заменял полумесяц, смотрящий вверх рожками, острые лучи ресниц устремлялись иглами в стороны. Иван застонал, но не проснулся. Палец неспешно двинулся исследовать тело кузнеца, он то поднимался, то вновь опускался, как измеряет гробовщик труп, чтобы узнать размер будущей домовины и сладить хороший гроб. Пройдя подобными шажками от Ивановой макушки до пят, палец замер в воздухе, а затем скользнул в окно и исчез. Тьма заполнила баню. За стеной раздалось приглушённое хихиканье, дребезжащий старушечий голос пробормотал хрипло:

– Ты мой теперь, ты мой.

Иван повернулся на бок, прошептал что-то невнятное, взмахнул рукой, пальцы его сжимались и разжимались, он будто ловил кого-то во сне и не мог поймать. Из уголка рта стекла на тулуп струйка слюны вперемешку с кровью…

Утро вошло в деревню серой хмарью. Пасмурное и мрачное, оно нагнетало тоску. Молочно-грязный туман окутал всё кругом, заглушил звуки, изменил до неузнаваемости очертания домов, плетней, дворовых построек. Чудилось, что ходит некто в том тумане, вздыхает, охает протяжно, хочет попасть к человеческому теплу, обогреться у домашнего очага, да нельзя ему… Ибо мир духов и мир живых идут рядом, но есть меж ними черта, та, которую не каждому дано переходить, и не каждому позволительно. Иван пробудился с тяжёлой головой, стряхнул с себя остатки сна, передёрнулся, мурашки пробежали по телу – зябко и стыло было в баньке. Сыростью тянуло снаружи. Влажный холодный воздух проникал сквозь приоткрытую в предбанник дверь. До слуха Ивана донеслось протяжное резкое карканье. Он удивлённо повернул голову в сторону окна, почесал бороду.

– Ишь, раскаркались. Откуда их там столько? Целая стая налетела. Сроду в саду воронья не бывало.

Он встал с лавки, хотел было пойти умыться, но неожиданная боль сковала вдруг грудь. Пекло внутри, ныло и тянуло, кожа мучительно саднила, кости ломило. Иван опустил взгляд и вздрогнул – рубаха на груди раскрылась надвое, обнажая тело и пугающий знак на нём. Дрожащей рукой Иван провёл по запёкшейся линии, похоже на глубокую царапину, кровь уже успела сомкнуть её края, но откуда сие? Кошки у него нет. Да и могла ли кошка изобразить нечто подобное? Линии явно не хаотичны, это изображение имело смысл. Но какой? Сердце гулко застучало, отдаваясь эхом в ушах. Иван, объятый каким-то таинственным священным ужасом, выбежал из бани прочь. Но не знал он, что ждёт его там, за порогом. А увидев, застыл, поражённый. Туман скрывал сад. Кусты и деревья, спрятавшиеся в нём, казались чудищами, что тянули корявые руки к человеку, желая придушить его, как мышь, наиграться вдосталь, а затем разорвать на кусочки, растащить по частям, отдать на растерзание другим неведомым тварям, что ждут своей очереди там, у подножия дерев, прячась под сплетением корней. Они примут жертву и высосут из неё последние капли жизни, уволокут обескровленное тело в свои норы и сожрут там, во тьме, где пахнет сырой залежалой листвой, вечным тленом, и где черви испещрили чрево земли своими бесчисленными ходами.

Повсюду сидели вороны. Иван обвёл взглядом сад, в нём почти не было пустого места, где не было бы этих птиц, они заполнили собою каждую пядь пространства. Он замер у двери. Птицы смолкли разом и уставились на него, косясь чёрными блестящими бусинами глаз, наблюдая и выжидая, что будет делать человек. Иван поднял с земли валящуюся у стены бани толстую ветвь, похожую на сучковатую палку, сжал покрепче. Какое-то неясное чувство омерзения вызывало у него это полчище ворон.

– Как на кладбище, – подумал он, передёрнувшись.

Мёртвых Иван не боялся, на погост к усопшим родителям и предкам ходил спокойно и благостно, но сейчас вдруг это полчище птиц нарисовало в его воображении сгнившие, поваленные кресты, множество могил на одиноком старом кладбище – разверстых, раскрытых, как человеческие рёбра, и… пустых. Каждый мертвец стоял возле своей могилы, облачённый в саван и глядел на Ивана мутным взглядом подёрнутых пеленой глаз. Иван содрогнулся, помотал башкой, прогоняя видение и взмахнул палкой. Вороны даже не шевельнулись. Продолжали сидеть и пялиться на человека, словно говоря:

– И что ты нам сделаешь?

Иван прислушался. Тишина. Поразительная тишина стояла кругом, резала слух. Куда пропали все привычные звуки – окрики людей, голоса горластых деревенских петухов, блеяние овец, мычание коров, ржание лошадей? Деревня словно вымерла, и он один остался посреди пустоты.

– Лошадь! – Иван взметнулся, почему не слышно ни звука от его Маруси, как назвал он свою красавицу. Где она?

Он бросился к той яблоне, где оставил с ночи лошадь. Вороны нехотя освобождали ему путь, не торопясь вспорхнуть, а лениво отпрыгивая в сторону. Вот и яблоня, тоже вся усеянная вороньим племенем. Кормушка была не тронута. Сбруя висела на суку. А ниже… На траве лежала лошадь. Она уже не дышала. Жирные чёрные мухи ползали по ней. Лиловый глаз смотрел в небо, а из него стекала по обозначенному в рыжих волосках желобку, одинокая слеза.

– Маруся! – Иван упал на колени, прогнал нервно мух, что облепили тело, припал к раздутому боку.

Лошадь была ледяной и окоченевшей. Словно замёрзла зимой в поле, а не издохла в летнюю ночь. Слёзы заполнили глаза, комок встал в горле, Иван закричал и ударил кулаком по стволу яблони. Та задрожала, не понимая, за что с ней так обошлись. Уронила капли росы, словно тоже заплакала от обиды. Иван поднялся на ноги, крик рвался из его груди, он принялся остервенело рубить палкой направо и налево, вымещая отчаяние, злобу, страх на этих пернатых вестников смерти. Вороны сидели, как каменные статуи, не собираясь улетать. Казалось, они насмехаются над беспомощностью человека, ухмыляются, расщеперив беззубые клювы, и гортанный сиплый звук, похожий на смех, вырывается вместе с паром дыхания из их чрев. Иван махал не видя ничего, покуда не устали плечи, а потом прислонился, тяжело дыша, к ограде, бросил палку и зашагал к бочке, что стояла у бани. Склонившись, увидел в воде своё отражение – бледное, осунувшееся лицо, впалые глаза, он будто постарел за одну ночь на десяток лет. Иван плеснул в лицо холодной влагой, умылся, скинул с омерзением новую, купленную только вчера, рубаху, обмыл грудь с начертанным на ней знаком. Кожа вспыхнула, боль пронзила насквозь. Иван застонал, стиснув зубы. Что это? Кто это сделал с ним? Что случилось с лошадью, вчера ещё здоровой и цветущей? Он вошёл в предбанник, огляделся. Смутная мысль кольнула его, он нахмурился, шагнул к корзинам с провиантом, закупленным вчера на ярмарке, откинул тряпицу. Корзины полны были гнили, она источала смрад и невыносимую вонь. Иван отшатнулся, сморщился. Затем бросился к корзине с подарками для Лидушки. Там его ждало то же самое. Пряники истлели в труху, платок с кистями стал похож на столетний саван мертвеца, весёлые цветные бусы, так сверкавшие вчера на солнце и с перезвоном игравшие в руках парня яркими бликами, потускнели, покрылись плесенью, трещинами и налётом времени. Он отбросил их прочь. Они ударились о стену, рассыпались, покатились по полу. Мысли лихорадочно метались, что происходит? Схорон был проклят? Но чёрт сказал, что ему ничего не будет от ведьминого клада? Чёрт! Где же он, падаль эдакая?! Он обязан явиться и всё объяснить, иначе Иван его из-под земли достанет. Нашарив свою единственную старую рубаху, Иван натянул её, и не завтракая, направился в кузню. Вороны проводили его мрачным, насмешливым взглядом.