Напрасно в эту ночь ждал Иван чёрта. Тот, доселе исправно появлявшийся кажну полночь, нынче не пришёл. Не показался он и на следующую ночь, и Иван решил дело так – ларчик вскрыть самостоятельно, не ждать боле рыжего, и распорядиться деньгами по назначению. Избу новую ставить будет в своей родной деревне, не на пепелище, правда. Место он приглядел уже заранее, хорошее, славное: там, где берег высокий над рекой, и вид открывается такой, что дух захватывает, далёко видать, там и поставит он избу, и жену Лидушку в этот дом приведёт. Ну, а ежели чёрт объявится, нехай баню старую себе забирает, как уговаривались. Ему, Ивану, она всё одно без нужды. Тем же вечером, когда закончил кузнец работу в кузне и вернулся в свою баньку, приспособленную под жильё, он заперся на засов, и полез в запечье, где припрятал ларчик. До сей минуты ларчик он не вскрывал, думал, указание какое будет ещё ему от чёрта, да тот, как в воду канул. Ну и пёс с ним.

К Лидушке Иван покуда не ходил, не хотел раньше времени бахвалиться. Вот когда начнёт избу поднимать, тогда и сама она про то узнает, в деревне такое разве утаишь, все сбегутся смотреть и дивиться на то, с каким размахом кузнец строиться будет. А уж он для своей Душки постарается на славу, домик-то с резными ставнями сделает, да с балкончиком, петушками изукрашенным. Станет Лидушка на тот балкончик поутру выходить, вдаль за реку да леса глядеть, как по реке лодочки да баржи плывут, как солнце-батюшка за лес вечером закатывается, и жить они станут в любви да согласии. Детушек народят полную горницу, и сыновей, и дочерей. Иван так замечтался, что выронил ларец из рук и тот глухо ударившись об пол, треснул и, едва взял кузнец его в руки, тотчас же развалился в труху. Но содержимое не просыпалось – внутри оказался ещё один ларчик, только уже серебряный. Иван потряс его, тяжёлый, но не звенит. Нешто нет там денег, обманул его чёрт? Но что-то ведь явно есть, не пуст сундучок-то. И Иван сел к столу, покрутил в руках ларчик так и эдак, и найдя замочек, легко поддел его и сдёрнул с петель.

Внутри лежала тряпица, истлевшая от времени, развернув её парень обнаружил под ней сложенный вчетверо клочок жёлтой, прелой бумаги, похожей на осенний пожухлый лист. Осторожно разложив её, он увидел непонятные символы по четырём углам клочка, а в середине написанный чьей-то рукой текст. Иван, когда мальчишкой был, ходил вместе с другими ребятишками в соседнее село, где батюшка обучал детей грамоте, учил писать и считать, а потому и чтению Иван научен был. Буквы, написанные не чернилами, а чем-то скрасна тёмным, местами уже истёрлись, однако разобрать кое-что можно было. «Откуп тебе даю в тридцать серебряных да десять золотых монет. Обязуюсь взять на воспитание сироту да вырастить, как собственное дитя», дальше шла размытая полоса. Так, ну это Иван уже знал – про откуп чёрт ему поведал. Деньги эти хворый купец пожертвовал, как плату за избавление от болезни, вызванной порчей. «Быть этому схорону уговором меж нами, и покуда не тронут он ни одной рукой»… Дальше было ничего не разобрать. Иван почесал бороду, хмыкнул. Что будет, покуда схорон ни одной рукой не тронут? Этого уже нельзя было узнать. Но, ежели верить рогатому, то на Ивана порча перейти не могла, ибо не на него была сделана. Так что же, бояться ему, следовательно, нечего? Иван повертел бумагу в руке, отложил в сторону.

Ниже лежал узелок, завязанный красной нитью. Едва он обрезал нить ножом, узелок раскрылся и взору предстала горсть земли, полуистлевшее куриное яйцо и крохотное зеркальце, величиной с девичью ладошку. Зеркало было тёмным и тусклым, однако же глянув в него ненароком, Иван чётко увидел в нём своё отражение и подивился этому. Всмотревшись в видение пристальнее, он вдруг заметил некое движение там, внутри, за стеклом. Нахмурившись и не веря своим глазам, парень поднёс зеркало ближе, и тут произошло невероятное. Мутная поверхность пошла рябушками, ожила и показалась в зеркале жуткого вида старуха. Абсолютно лишённая одежды, она без стыда стояла перед ним голышом, изучая с интересом того, кто находился по эту сторону мутного стекла. Иссохшие пустые груди кожаными мешочками свешивались до самого лона, покрытого седыми спутанными волосами. Тонкие руки и ноги походили на корявые ветви в дремучем лесу. Не в силах отвести взгляд, Иван продолжал, загипнотизированный ею, смотреть на лицо, покрытое испещрённой морщинами кожей, подобной коре дерева. Из глаз его потекли слёзы ужаса, а шея сделалась каменной и он не мог повернуть головы. Наконец, старуха шевельнулась, растянула в ухмылке рот, протянула вперёд свою костлявую руку, и та легко прошла сквозь преграду, вышла из стекла и потянулась коричневыми узловатыми пальцами к лицу Ивана. Тот вскрикнул, и перевернул зеркальце плашмя, сам же отскочил подальше, насколько только позволяло сделать это пространство баньки. Зеркальце лежало на полоке, заменявшем стол, тихо и покойно, и никаких движений не производило, и Иван, вновь вернулся к ларчику. Кто была эта старуха, Иван не знал, и из привидевшегося ему образа запомнил только сморщенную дряблую кожу незнакомки, тонкую и тёмную, что древние папирусы, и длинные жёлтые зубы, торчащие из её рта, такие большие, что не помещались внутри и оттого тонкие губы её были приоткрыты и она облизывала их чёрным распухшим языком. Содрогнувшись от отвращения и стыда одновременно, Иван постарался забыть жуткий образ, и не разворачивая зеркала к себе, обернул его тряпицей и вынес в предбанник.

– Утром прикопаю где-нибудь, – подумал он, – Может и разобью перед этим. Так-то, пожалуй, надёжнее будет. Чтобы тварь не выбралась на волю. И ведь этот рыжий подлюга даже не предупредил меня о том, что в ларце меня ждут такие супризы.

Дрожащими от волнения руками кузнец продолжил и вынул из ларчика мешочек, потянул за шнур, коим тот был обвязан и на стол посыпались монеты. От радости Иван забыл, как его звать. Такого богатства отродясь никто в их деревне и не видывал. Денег этих хватило бы на безбедное существование до конца дней и ещё детям осталось бы. Пересчитав монеты, а оказалось их ровно столько, сколько и описано было в бумаге, Иван сгрёб монеты в свой кисет, а мешочек положил в ларчик, поместил туда же бумагу, и вынес в предбанник. Там он запихнул в ларчик ещё и зеркало, обёрнутое тряпицей, и поставил всё под лавку, привалив сверху поленьями, чтобы было не видно. Вернувшись внутрь, кузнец собрал обломки и труху, и сгрёб их в топку. Завтра всё приберёт, а нынче на боковую пора. Иван погасил лучину и улёгся на лавку, укрывшись своим тулупом, только сон не шёл к нему.

Чудилось, что за стеной ходит кто-то, похрустывали под невидимой глазу поступью ветки, раздавались стуки и поскрёбывания. Иван слушал, боясь встать и поглядеть, кто колобродит в ночи вокруг его бани. Нутром чуял – никого доброго не может быть в полуночном саду. Уж не та ли старуха из зеркала ходит там, вздыхая, и скребёт толстыми кривыми когтями по брёвнам? А может тот мертвец, что караулил его, покуда он выкапывал схорон? Иван не знал, и проверять не желал. Он закрыл глаза и представил свою новую избу – высокую да ладную, не изба- терем! И хозяйство они с Лидушкой заведут крепкое. И коровка будет у них, и поросятки, и гуски с курами, и лошадка, конечно же. Эх, как хорошо они жить станут. Только деньги надо с умом тратить, да потихоньку, не всё разом, иначе подозрения возникнут – откель это у бедного Ваньки такое богатство? Завистники всё равно найдутся, как ни пытайся тихо дела делать. За такими мыслями не заметил кузнец, как стал розоветь сад в утренней зорьке, а веки его смежились беспокойным сном.

Проснулся он, когда солнце уже поднялось высоко, а пастух Мартын деревенское стадо на луга угнал. В дверь баньки истово колотили. Иван испуганно соскочил с лавки, ударился головой о притолоку, охнул, протёр заспанные глаза и поспешил открывать.

– Ты чего, оглох что ли? – на пороге стояла тётка Катерина, до самого лба подвязанная цветастым платком, и держа в руках погнутую косу, – Уж я стучу, стучу, думала помер ты!

– Типун вам на язык, тётка Катерина, – пробурчал Иван, – Живой я.

– Косу мне не починишь ли, а, сынок? На покосы пошла, да едва за работу взялась, тут камень как на грех, и как я его не заметила? Да большой какой! Глянь, как косоньку-то погнуло напрочь. Эй-ех. А вечерком я те молочка с вечерней дойки принесу.

– Сделаю, отчего не пособить, только мне надо огонь разжечь, обождёшь?

– Обожду уж, куды мне деваться, – вздохнула тётка Катерина и присела на пень, что с коих пор притулился на углу бани, ещё дед Иванов опосля пылу да жару, сиживал на том пне после баньки.

– А ты чего это разоспался-то? Гулял что ли всю ночь? – хитро скосила она глаза на кузнеца, – Да хотя что это я, дело-то молодое, понятное.

Она ещё что-то хотела спросить, да неожиданно нахмурилась, поднялась на ноги и пошла вдоль стены.

– А чегой это у тебя баня-то вся какими-то ероглифами исписана?

– Какими ещё ероглифами? – не понял всё ещё не проснувшийся толком Иван.

– Дак ты сам глянь, – тихим голосом ответила тётка Катерина и, чуть отойдя в сторону, прикрыла рот рукой.

Иван подошёл ближе, посмотрел туда, куда направлен был взгляд женщины и замолчал. Все брёвна сверху донизу покрыты были непонятными ему знаками, словно бы выцарапанными или вырезанными чем-то острым на тёмной поверхности. Кузнец оглянулся на тётку Катерину, та быстрым движением перекрестилась, и, схватив косу, посеменила прочь по тропке, крикнув на ходу:

– Я тебя возле кузни обожду!

Иван сглотнул ком в горле и вновь посмотрел на письмена. Ничего не разобрать. И на каком языке это намалёвано? Да шут с этим всем, некогда ему загадки разгадывать, люди ждут, да и недолго ему осталось в этой баньке-то куковать. И кузнец поспешил открывать кузню. Начинался новый день.