Иван застыл столбом, сжимая черенок лопаты, и всей спиной ощущая чьё-то присутствие. Холодом обдало с головы до ног, ледяной волной прокатился озноб по телу, вышел во сыру землю через пятки, и показалось парню, что соединился он в этот миг с самой землицей – будто корни пустил в недра её глубокие, врос, как дерево. Пошевелил ступнями, переступил с ноги на ногу – двигаются вроде. А сзади всё тянет могильным холодом, так и хочется Ивану обернуться, да хошь одним глазком посмотреть, кто там. Ибо нет ничего страшнее, чем неизвестность. Да нельзя, рыжий сказывал, чтобы с той минуты, как за дело возьмётся, ни разу назад не глянул. Что ж… Размахнулся Иван и второй раз всадил лопату в землю, мягкая тут земелька, острие заступа входит, как в масло. А тот, кто позади стоял, ровно придвинулся в этот миг ещё ближе. В третий раз Иван лопату занёс, и тот, что сзади был, положил ему на плечо ладонь. А ладонь-то каменная, прожигает насквозь морозом лютым. Зажгло кожу, как от ожога. А оборачиваться нельзя. Выдохнул Иван и принялся махать лопатой, чтобы не думать и не гадать, да скорее с этим делом управиться. Работа пошла. Тот, кто сзади был, в сторону отошёл, Иван было обрадовался, что ушла блазь, да где там! Кругами тот пошёл, и всё шибче и шибче кружит. Иван не глядит, знай своё дело делает. А тут луна белым наливом выкатилась из-за облаков, и невольно увидал парень того, кто покоя ему не давал.

Был это мертвец. В саване, сером от времени, глаза медяками закрыты, борода чёрная, как смоль, длинная, лохматая, и даже ногти на руках покойника разглядел кузнец в призрачном свете луны – жёлтые, кривые, острые. Некстати пришло на ум воспоминание, как бабка говаривала, что, де, у упокойников и после смерти волосы и ногти растут. И, маленький тогда ещё, Ванюшка долго не мог того забыть и боялся, представляя, как у соседа деда Ильи, который надысь помер, в гробу вырастают когтищи, что у медведя, и теми когтями скребёт он по крышке гроба, так сильно, что однажды дерево не выдерживает, истончается, ломается и комья земли валятся внутрь, на лицо мертвеца, а дед Илья всё копает и копает, и вот уже вздрагивает могильный холмик, и показывается наружу рука покойника, а потом и весь он выбирается на волю. А после идёт к родному порогу, да уж не войти мёртвому к живым, не пробраться к огню очага, не обогреться у жаркой печи, и начинает дед Илья тогда бродить по деревне, заглядывая в окна избушек, хоронясь и шарахаясь от собак, что видят всяческую нежить лучше человека. И, когда хотелось маленькому Ванюшке по нужде на двор, то будил он бабку, и просил пойти с ним, потому как боялся, что вот сейчас выскочит из-за угла дед Илья и схватит его своими длинными когтями, утащит на погост, и положит в могилу свою рядом с собою, чтобы согреваться от его, Ванюшкиного, живого тепла…

Лопата стукнула глухо, уперлась во что-то твёрдое. Иван очнулся от мыслей, вернулся к реальности, скосил глаза влево-вправо – мертвец поодаль стоит. Руки свесились, что плети, вдоль туловища. Глаза под прижатыми медяками веками подрагивают.

– Отчего ж ему монеты с глаз не убрали? – подумалось Ивану, – Ведь путы и медяки перед тем, как хоронить, сымают с покойного. Ну да, пёс с ним, Ивану своих забот хватает, чтобы о чужих переживать.

Склонился Иван над яминой, неглубокая она, всего-то может по пояс ему будет, пошарил руками среди осыпающейся земли – вот он, ларчик! Достал на поверхность, огладил со всех сторон. Тяжёлый, много внутри денег, пальцы задрожали от волнения. Даже и про мертвяка забыл на миг. А тот вот он – уж рядом стоит, руки тянет к ларчику. Схватил Иван свою находку, к груди прижал, едва опередив мертвеца, а тот мычит страшно, отобрать хочет. Видит Иван – а у того и челюсть подвязана белой тряпицей, на макушке узлом схвачена, так вот почему он слова молвить не могёт.

– И кто же те простофили, что человека схоронили с медяками да подвязками? Ну да не моя забота, – подумал Иван и, что есть духу припустил прочь.

Слышал он, как громче замычал за его спиной покойник, как полетел за ним по воздуху, будто птица, ухватил его за шкирку, как кутёнка, швырнул оземь, покатился Иван по траве, но ларца не выпустил.

– Всё, – думает, – Видать, смертушка моя пришла.

Да тут кот Васька, откуда ни возьмись взялся, метнулся под ноги, зашипел на мертвяка, загородил кузнеца собою, раздулся до макушек ракитовых кустов, что росли в изобилии вдоль тропки, бегущей мимо луга, загородил собою свет луны, а глаза котовы, что два факела огненных вспыхнули, глянул он ими на покойника, и на том саван занялся, тлеть начал. Отступил покойник к дальним кустам, скрылся из виду. Обрадовался Иван, на ноги поднялся и вновь побежал. Покуда луг Васильев не кончился, кот его сопровождал, а как до дороги дошёл, что вела в одну сторону на деревню соседнюю, а в другую в лес, так и исчез. Кузнец же, не сбавляя скорости, повернул к темнеющей впереди чаще, лес, хоть и густой, и тёмный, но недолог путь, родная деревня недалёко. Дорога опять же хорошая, телегами наезженная, да и ночь лунная, светлая. Так размышлял Иван, а сам бежал и бежал вперёд, лишь пятки сверкали.

– Сыночек, миленький, обожди, – послышалось неожиданно сбоку и мурашки с кулак размером покрыли тело кузнеца, ведь узнал он голос родимой матушки.

Глаза скосил, белеет во тьме платочек знакомый сбоку от него, да платье тёмное, лица не видать, сокрыто оно, только вот диво – Иван бежит шустро, но и покойница не отстаёт, летит за ним по воздуху, лишь подол на ветру трепещет – фр-р-р-р. И до того жуткий этот звук, что хочется упасть на обочину, в травы высокие зарыться с головой, чтобы не слышать и не видеть ничего. Бежит Иван, помнит наказ чёрта, не смотреть, не оглядываться, не отзываться. А матушка вновь окликает.

– Сыночек, Ванечка! Али не слышишь, что зову? Погоди, остановись, тяжело мне, не поспеваю за тобой.

Стиснул Иван зубы так, что те хрустнули, желваки напряглись, того гляди кожу прорвут.

– Что ж ты мать родную не уважишь, шельмец эдакий?! – строгий бас прогремел с другой стороны дороги.

– Тятька, – сжалось всё в нутрах у Ивана.

– Ох, же ж ты, поганец, родителей родных не слушаешь, головы не повернёшь, да когда ты таким стать успел? – не унимался отец.

Только кузнец знай бежал, не глядя никуда, кроме как на залитую светом луны дорогу, тут и там скрытую тенью от резной листвы деревьев. Грязные ругательства донеслись до ушей Ивана, такие смачные да забористые, каких он отродясь не слыхивал, уж на что водились у них на деревне матершинники, но до такого мастерства им ещё далёко было. Уста отца изрыгали в адрес сына такие проклятия и грязь, что понял Иван – не отец это вовсе. Тот и при жизни земной слова бранного не произносил, не уважал это, так нешто после смерти стал бы он душу свою пачкать? Да мало тятеньки, но ведь и матушка, что и муху ни разу дурой не обозвала, от супруга не отставала, и, с другой стороны, сыпались на Ивана не менее чёрные ругательства. Так и нёсся он по дороге под дьявольский хохот, улюлюкания, завывания и ругань. По щекам его текли горячие слёзы, и от тоски по родителям, и от ужаса, и от того, что не знал он, вернётся ли в родную деревню живым. Уже не только родители, но целая свита бесов сопровождала его теперь, хватая острыми цепкими когтями за рубаху так, что ткань трещала, рвалась под натиском маленьких волосатых лапок. Иван держался из последних сил, ларчик становился всё тяжелее, словно с каждым Ивановым шагом прибавлял в весе. Руки затекли, но выбора не было, взялся за гуж, как говорится…

Но вот и озеро Медвежье миновали, вот и лесок поредел, замаячили впереди крыши домов, избы родимые, знакомые сызмальства. Иван выдохнул. Недаром в былинах да сказаниях народных говорится про силу земелюшки родной, целительна она, животворяща, спасительна. Едва из лесу вышел, как стихло всё за спиной, ровно и не было ничего. Ветерком потянуло. Высохли слёзы на щеках, обдуло свежестью разгорячённое лицо, грудь и насквозь мокрую рубаху. Теперь только через деревню пройти до своего хозяйства. Хотя уж какое там у него хозяйство? Баня старая, что набекрень завалилась, да кузня плохонькая. Ну ничего, теперь-то он заживёт, как следует. Ведь не зря такой страх стерпел, всё сдюжил. Что-то толкнуло колкой мыслью – дойди до Лидушкиного дома, глянь, чем она занята, а ну как с Матвейкой-женишком милуется, а тебя и не вспоминает уж? Ноги сами понесли к заветному порогу. Сбавил бег, перейдя на шаг, остановился, тяжело дыша, на привычном месте – за кустом калины, выглянул на избу Лидушки. Тёмно в окнах. Да и то, время за полночь давно перевалило, спят люди. Ужо рассвет скоро забрезжит. Только было собрался Иван отвернуться да пойти своей дорогой, как заприметил что-то тёмное, крадущееся вдоль плетня. Нахмурился кузнец. То ли собака идёт, крадучись, то ли зверь какой. А как дошёл тот до ворот, так и признал Иван в той фигуре Матвейку, что семенил, сгорбившись в три погибели, прижимая к груди свёрток.

– От козлина! – мысленно выругался Иван.

Оглядевшись воровато, Матвейка зашуршал в палисаде под Лидушкиным окном, вроде как прикопал что-то там, а затем, также крадучись, выбрался и припустил прочь. Иван, дождавшись, когда Матвейка-дурачок скроется в конце улицы, направился к палисаду перед домом Лидушки. Тут же нашёл он место, где шебуршал Матвейка, и принялся руками раскапывать землю под кустом, поставив свой ларчик рядом. Точно – вот и свёрток, что Матвейка с собою нёс. Иван сорвал росший тут лопух, взял находку через лист, скатал, прихватил ларчик и пошёл своей дорогой. В свёртке том лежала какая-то куделя, гвозди и не пойми, что ещё, во тьме не разглядеть. Идя промеж огородов, Иван запустил свёрток не глядя, и услышал, как тот с шорохом упал в траву.

– Так тебе, паскуда, ишь чего удумал, подклад схоронить, сходил-таки к колдуну, ирод проклятый, – подумал Иван.

Вот и банька родная. Кузнец толкнул дверь, вошёл внутрь, затворил засовы и, выдохнув, опустился прямо на пол. Конец. Всё получилось.