Резкий запах, едко ударивший в нос, привёл Ивана в чувство. Он поморщился, чихнул и открыл глаза.

– Тьфу ты, да уберите вы это, смердит кошачьей мочой, – отвёл он чью-то руку, державшую склянку, от своего лица.

– Фи, какой. Вообще-то, это нюхательная соль. Я ему помогла, а он… Выражается, как сапожник.

– Я не сапожник, я кузнец, – уточнил Иван, картинка из тумана складывалась во вполне реальные и чёткие образы, и он вновь увидел большую залу, полную народа.

– Аха-ха, – дамочки, окружившие его, захихикали в веера, – А вы шутник. Может, вы и обморок нарочно разыграли, чтобы привлечь наше внимание?

– Да сдались вы мне, куропатки, – буркнул Иван, но, опомнившись, поблагодарил хозяйку флакончика с кошачьей мочой, – Спасибо за помощь.

– Да пожалуйста, тоже мне, – та повела плечиком и, фыркнув, сунула склянку в миниатюрную сумочку, висевшую у неё на локте и, шурша кринолинами, удалилась прочь. Остальные дамы тоже направились к своим занятиям и кавалерам, оставив Ивана одного. Он поднялся с кресла, оправил свой камзол и, чувствуя себя крайне глупо и нелепо в этом наряде, решил пройтись по зале, чтобы понять наконец-то, куда же он попал, что происходит, и самое главное, попытаться разобраться – как ему отсюда выбраться. Неспешным шагом, делая вид, что прогуливается, он пошёл степенно вдоль стены. Ужасные тесные туфли тёрли ноги, тугой ворот сорочки с воланами на груди сдавливал шею. Проходя мимо огромного зеркала, Иван нечаянно бросил взгляд на своё отражение и сплюнул:

– Тьфу ты, срамота! Ровно индюк бабки Ульяны, у которого курдюк под носом болтается.

Он попытался запихнуть пышное жабо под шёлковый жилет, расшитый золотыми и серебряными нитями, но рука его неожиданно замерла в воздухе, а глаза расширились так, что готовы были выскочить из орбит. То, что он увидел в зеркале привело его в неописуемый ужас.

Бальная зала отражалась в поверхности стекла чётко и ясно. Иван мог без труда рассмотреть и громадные канделябры, и висячие люстры с сотнями свечей, и сюжеты на гобеленах, и дорогие кресла с витыми ножками вдоль стен и… бродящих по зале покойников. Иван вцепился в полу своего камзола так, что побелели пальцы, и, не в силах отвести глаз, всё стоял, и смотрел, как за его спиной хохочут, поют, веселятся и беседуют на сотни голосов мертвецы. Это были самые настоящие ходячие покойники. Сомневаться в том не приходилось. Одетые в дорогие сюртуки и камзолы, сорочки и фраки, пышные платья и парики – ходили по зале люди, кои давно уже умерли. Иные представляли собой объеденные червями останки, другие блестели чисто отполированными веками костями скелетов, третьи, видимо совсем свежие – походили на распухших утопленников, коих доводилось несколько раз за свою жизнь видеть Ивану. Когда тех поднимали из воды, они выглядели точно такими же – зеленовато-синими, раздутыми, кожа их местами уже треснула и сочилась мёртвой сукровицей.

– Что же делать? Нешто я помер? – мысли метались в голове Ивана, как испуганные курицы, когда в самую гущу их толпы падает ястреб с целью умыкнуть себе пищу на обед, – Неужели я тоже теперь стал, как они?

Он судорожно ощупал своё тело, нет, вроде тёпленький и сердце стучит, как у живого. Хотя, чёрт его знает, что чувствует мёртвый после смерти? Понимает ли, что помер? Вон, у тётки Глафиры, коли верить бабам, покойный муж сорок дён после того, как его лошадь лягнула да зашибла насмерть, домой ночевать приходил. Видать, не кумекал, что уже покойник он, и надо ему на погосте лежать теперича, и живых не беспокоить. Дак нет, он в избу родную кажну ночь, едва стемнеет, шастал. Стоял, бают, у палисада, глядел на родимые окна и выл, так жалостливо, что сердце заходилось. А вдова, тётка Глафира, до зари не спала, зубами от страха стучала, да молитвы читала, покуда муженёк не уйдёт. Чуть было и сама Богу душу не отдала за эти сорок ночей. И ведь никто ей помочь не мог. Что только не делали, а мертвяк всё шастал в гости. Но, едва сорок дён минуло, всё – как отрезало, перестал приходить, упокоился.

– Может и я не понимаю, что помер, а на самом деле свернул башку, когда в подпол прыгал, и лежу себе сейчас там, на холодном полу. И никто даже не знает, где я…

Ивана прошиб пот, только сейчас он осознал, что никому, ни единой живой душе, не рассказал он о том, куда направился. И искать его будут, где угодно, только не в ведьминой избе. Да в неё вообще никто не сунется. Боятся люди этого места.

– Эх, и дурень я, – сокрушился Иван.

Неожиданно на плечо его легла чья-то лёгкая ладонь. Он в панике подскочил, как ужаленный, обернулся, боясь увидеть того, кто стоял за его спиной, но обнаружил там миловидную хрупкую девицу с точёной талией и длинными светлыми волосами, убранными розами.

– Белый танец. Дамы приглашают кавалеров. Не изволите ли станцевать со мною? Не откажите даме, – девица присела в реверансе, и, кокетливо взмахнув ресницами, протянула ему тонкую руку в белой перчатке.

Иван скосил глаза на зеркало. В нём отразилась, стоявшая рядом с ним полуистлевшая покойница в подвенечном наряде, чей лоб украшал венок из засохших, скукоженных, гнилых роз. Один глаз девицы висел на тонкой жиле, касаясь щеки, другой и вовсе отсутствовал. Щёки, испещрённые червивыми ходами, походили на сито. На груди, там, где начиналась манящая ложбинка, зияла чёрная дыра, размером с кулак.

– Сердце, – проскрипело над ухом Ивана, – Сердце самое вку-у-усно-о-ое, но у неё его уже нет, а всё потому, что она его продала дьяволу.

Иван обернулся. Справа от него стояла скрюченная старая карга, закутанная в парчу и вуаль и хищно поводила большими ноздрями в сторону девицы.

– Да, идёмте, – быстро ответил Иван, потому как старуха уже начала принюхиваться к нему, и, схватив девицу под локоток, повёл её прочь.

– Постойте, но куда же вы? – растерялась та, – Танец уже начинается.

И она потянула его в центр залы, где множество пар уже приготовились и ожидали музыку.

– Н-но… Я не умею танцевать, – запротестовал Иван – Простите, м-м-м… мадам, – ляпнул он первое, что пришло на ум, не зная, как обратиться к девице.

– Вообще-то, мадмуазель, – сморщила та носик и обиженно повела плечиком.

– Мадму-му-му… Тьфу ты! Мне пора!

– Куда же ты? – оскалилась та, обнажив острые белые зубки.

Сейчас, без зеркала, она выглядела совершенно иначе, и, не зная сути, ни за что нельзя было бы понять, что перед тобою чудище, место которому в сырой могиле или древнем склепе. С невиданной силой девица схватила Ивана за плечо и притянула к себе.

– Ты мой, – прошептала она ему на ухо и, как показалось Ивану, чуть куснула его за мочку, а после сладострастно облизалась.

Грянул оркестр, звуки музыки заполнили залу, заглушив все голоса и посторонние шумы. Пары закружились в танце. Девица вела Ивана уверенно и напористо. Он, не в силах сопротивляться, шёл за партнёршей, стараясь не наступить никому на ногу. Девица смотрела в его глаза и не сводила взгляда. Иван почувствовал, что страх начинает отступать и ему даже становится приятно внимание этой красавицы, губы его расплылись в блаженной улыбке, а руки сами обхватили девицу за талию. Каждый шаг становился всё увереннее и чётче.

– Вот… вот так… какой ты талантливый ученик, – шептала девица, и он радовался её похвале, как ребёнок сахарному прянику.

Чресла его приятно отяжелели, налились жаром. Желание разгоралось пламенем костра. Он уже плохо слышал музыку, девица уводила его всё дальше и дальше от центра залы, в некую нишу, куда не доходил свет свечей и царил полусумрак. Голова Ивана закружилась, всё замельтешило перед ним, как в дьявольской карусели и он почти уже готов был отдаться этому чувству и остаться навеки здесь, на этом балу, как неведомой силой его тряхнуло так, что зазвенело в ушах и сознание вмиг вернулось к нему в полной мере.

Он увидел перед собою знатную величественную даму, одетую в богатые одежды, голову её украшала диадема, блестевшая всеми цветами радуги, на пальцах играли самоцветами узорчатые серебряные кольца, большой кулон странной формы в виде вороньего черепа, покоился на пышной груди, а руки дамы заняты были котом, что возлежал в её объятиях, как на ложе, довольно мурлыча, и щурился, подглядывая за Иваном щёлочками жёлтых огоньков. Девица сжалась у стены, злобно сверкая очами в сторону дамы. Та подняла кулак и прокрутила его над головой, и девица тут же заскулила, и ретировалась в глубину ложи, где стояла непроглядная тьма.

– Олух! – изрекла дама и огрела Ивана по затылку своим веером, а затем, как ни в чём ни бывало продолжила поглаживать своего кота, который никак не отреагировал на выпад хозяйки.

Иван недоумённо таращился на даму.

– Идиёт! – снова выругалась дама, – Ты что тут делаешь? Кто тебе позволял спускаться в подпол без спросу?

– Я. Я, – заикаясь, выдавил Иван.

– Ну, чего заблеял-то? – грозно спросила дама, – Разве не знаешь, что в ведьмином доме всё с умом устроено и просто так там и сажу из печи взять нельзя, не то что шастать, где ни попадя?

– Н-но это уже моя изба, – оправдался Иван, – Я её купил надысь… у сыновей ейных.

– Мартына и Захара, – для чего-то уточнил он, запинаясь.

– Что я, не знаю, как моих сыновей зовут что ли? – оборвала его дама.

– В-ваших?! – окончательно растерялся Иван.

– Бабка Маланья я, идиёт. Что, не похожа? – прошептала она и захохотала, но тут же закашлялась, осеклась и прикрылась веером, – Но здесь я госпожа Матильда. Так-то.

– Ничего не понимаю, – Иван обхватил руками голову и сполз по стене, – Бабки, подполы, балы. Да что творится тут?

– Тут бал, – спокойно произнесла дама, – И ты попал сюда непрошенным, и, кабы я не подоспела, выпила бы упыриха Лизаветка твою кровушку до последней капли. Вишь, голодная она давно уж, а тут ты со своей горячей молодостью. Живой. Вкусный!

– А вы-то что тут делаете? Вы же померли.

– Хм, померла, – фыркнула дама, – Так это я в том мире померла, а миров этих, знаешь, сколько? Видимо-невидимо. Да и находимся мы сейчас в прошлом, и к тому же в чужой земле, так что все тут мёртвые, не я одна, а значит ничего удивительного, что мы вместе решили собраться и немножко повеселиться.

– И правда, ничего удивительного, – повторил эхом Иван.

– Я ж ведьма. Да к тому же мёртвая ведьма! Так что гуляю, где захочу, – подчеркнула дама, – А вот тебе тут делать нечего.

– Да я и сам бы рад убраться, научите как!

– Кота моего благодари, Васеньку, – ведьма погладила кота и тот заурчал, – Он ко мне прибежал за помощью, сообщил, что ты, олух, в подпол шандарахнулся, да в проход мой попал. Кабы не котинька, так век бы тебе тут вековать и следов бы твоих в том мире никто не нашёл. Сгнил бы в подполе, а душа твоя тут осталась. Но, видать, глянулся ты Васеньке, что он за тобой побёг, и меня на балу нашёл. Коты-то ведь они между мирами только так снуют. А я уж мигом тебя разыскала. И аккурат вовремя. Вон, Лизаветка-то уже ощерилась, кусать тебя собралась, а я ей аппетит перебила. В общем, поди отсюда прочь.

– Да я-то с превеликой радостью! – воскликнул Иван, – Только как?

– За Васенькой пойдёшь. Он тебя на русь выведет. А за избу не бойся. Это я не уследила. Впредь ничего плохого с тобой там не случится. Я приглядывать стану. Хозяйничай, теперь ты там всему голова. Мой век земной окончен.

– Спасибо, матушка, – поклонился Иван.

– Ладно, ладно, будет, – отмахнулась та веером, – Ступай уже. Там ужо следующий танец начинается, пойду я, уж больно музыка мне люба. Не мешай.

Она спустила с рук кота и тот, сделав круг возле Ивановых ног, побежал в сторону. Иван бросился за ним, боясь потерять чёрного толстяка среди снующих повсюду мертвяков, то и дело врезаясь в кого-то, извиняясь и вновь врезаясь. И снова тьма окутала их с котом, зала пропала, музыка стихла и всё унеслось прочь. Сколько Иван бежал за котом, он не понимал, не чуял, только старался не упустить с виду жёлтых кругляшей, когда кот оборачивался на него. Вдруг Иван споткнулся и полетел вниз.

– Конец, – подумал он.

Когда он открыл глаза, то яркий сноп света бил ему прямо в лицо. Он лежал на дне подпола, а пушистый чёрный котяра сидел у него на груди и вылизывал шершавым горячим языком его щёки.

– Васенька, – обрадовался Иван коту, как родному.

Кот утробно муркнул и принялся, сжимая и разжимая лапки, щипать когтями Иванову рубаху, выражая свою любовь.

– Васенька, родимый, – расплылся в улыбке Иван и звонко чмокнул кота в мохнатую башку.