– Вот едак-то и было всё. Йишь-йишь, Стёпушка, – старуха крошила дрожащей рукой яйцо, и жёлто-белые крошки сыпались на могильный камень, поросший мхом.

Олюшка наблюдала за её действиями, пугливо озираясь по сторонам и крепче прижимая к себе сына. Тот тоже притих, смотрел строго, по взрослому. Не улыбался, как обычно, а хмурил бровки и будто прислушивался к чему-то, склоняя головку то на одно, то на другое плечико. Густой тёмный ельник окружал три высокие сосны, что стояли обособленно. Нелюдимое место, нехоженое. Вроде и светлый лесок рядом, только отойди чуток, а тут словно стена стоит, отгородили ею могилу удавленника от всего Божьего мира, ибо великий то грех – самовольно оборвать подаренную Творцом жизнь. Холодком откуда-то потянуло стылым, влагою. То ли ручей тут рядом, то ли озерцо какое. Олюшка в этих местах и не бывала ни разу, хотя вроде бы и от села недалече, а ровно какой чужой тут лес – неласковый к человеку. Шелестят тревожно кроны дерев, словно шепчут: «Уходи, уходи прочь!». Кукушка смолкла, да так больше и не пела свою заунывную песнь. Дятел стучал по стволу, покуда шли они тропой к могиле бабкивариного братца, да и тот перестал выискивать жучков, улетел прочь. Вовсе тихо сделалось кругом, так тихо, что Олюшка слышала тяжёлое надсадное дыхание старухи. Она обернулась и Олюшка увидала, что глаза её вновь блеснули жёлтыми хищными огоньками, совсем как в ту ночь. Женщина заморгала, а когда вновь глянула на бабку Варвару, глаза той уже сделались самыми обычными. То ли тень от качающихся крон так легла, то ли солнце, что за тучки схоронилось, эдак отразилось, то ли приблазнилось со страху – непонятно…

– Садись, в ногах правды нет, – пробурчала старуха.

Олюшка огляделась, взгляд зацепился за поваленную ель. Корни её выворотило наружу и они, иссохшиеся и корявые, пугали своей схожестью с жёлтыми старухиными пальцами, которыми она всё крошила яйцо, словно то было бесконечное. Устроив Алёшу на коленях, Олюшка присела на дерево. Какой-то острый сучок тут же пребольно впился в бок, и она быстро отодвинулась, покосившись – точно ли это сук или рука лесной кикиморы. Бабка Варвара, наконец, закончила кормить мертвеца и стряхнув с ладоней крошки, подошла к коряге и уселась рядом с Олюшкой.

– Стёпушка-то красавец был собою, – внезапно начала старуха, словно продолжая уже начатый разговор, – Да что, мы ить с ним близняты были, и я собою недурна была… И чего он не жонился хошь на той же Глашке, али Насте, кузнецовой дочке? Они сами за йом увивалися. А ему нет же ж, Марфа в башку втемяшилась, вынь да положь. А Степан-то ей не глянулся, она с другим гуляла. А он всё верил, что сумеет её переманить. Осень минула, зима с вёсною, вот ужо и летичко на дворе, аккурат тогда Зелёны святки шли, и узнал мой братец, что у Марфы сговор состоялся с женихом, сватов тот к ней засылал, ну и, значится, сговорились ихи семьи о свадьбе. Как только Стёпушка про то дело прознал, так словно вовсе разум потерял. «Пойду, – говорит, – Погуляю». Я как сердцем почуяла беду. «Я с тобой» – баю. А он не пускает. Завсегда мы с ним дружные были, а тут оттолкнул он меня так, что я полетела, лёбрами-то об сундук ударилась. Ох, и больно! Зло меня взяло, разобиделась я на йово, в слезах и крикнула: «Да чтоб сгинула твоя Марфа!». А он уже на пороге обернулся, да эдак-то нехорошо на меня глянул и ничего не сказал, только дверью хлопнул, и ушёл. Я об своих словах пожалела ужо, покаялась. В сердцах ить сказала. Думаю, придёт братец, повинюсь пред ним. А йово всё нет и нет. Ужо и стемнело. Я вышла на крылечко, сижу, жду. Молодёжь на гулянку идут мимо нашего двора. Меня кличут с собою. А я им – нет, неколи мне. Луна на небо выкатилась – полна, круглобока. Я всё сижу. Жду. Ужо озябла, с реки тянет стылым. Уже ждать невтерпёж, пойду, думаю, искать йово. Как слышу – собаки забрехали на краю села, после завыли – жутко так, протяжно, ажно мороз по коже. Я к воротам выскочила – поглядеть на дорогу. И вижу – идёт Стёпушка. И так идёт, словно пьяный он. Шатается из стороны в сторону, ноги еле волочит. Испужалася я, к нему навстречу бросилась, за руку схватила, чтобы пособить. А он глаза на меня поднял, а те как у филина – так и сверкнули свечками. Отшатнулась я, страшно мне сделалось, а глаза уж прежние стали. Почудилось, думаю. Отлегло от сердца. Стала я его расспрашивать, что да как, где был, не захворал ли? А он так весело рассмеялся, нехорошо вовсе, только что ведь смурной был, и тут смех невпопад… И говорит: «Ну всё, Варька, теперича Марфа моя!». «Ох ты ж, Господи, – баю, – Нешто всё-таки к цыганам ходил?». «К ним самым. Ох, и мастерица эта бабка иха, как там её?». «Шувани?». «Она, она самая. Ну и чертовка. Всю-то душеньку мою высмотрела насквозь. Я ей про Марфу и сказать не успел, как она уже сама меня спрашивает, хорошо ли я подумал, назад приворота не воротишь, коли она сделает, то уже на веки вечные быть нам вместе. Я ответил, что хорошо, конечно, подумал. Иначе не пришёл бы. Посмотрела она так строго. Мне аж не по себе сделалось». А он дальше бает: «У шувани этой своя кибитка, отдельная, при ней только внучка ейная живёт, ремесло перенимает. Востроглазая девка, юркая, как мышь, по маленькой кибитке порхает, как по дворцовой зале, удивительно… Ведьма она и есть ведьма».

Алёшка завошкался на коленях матери, закряхтел.

– Бабушка, мне б покормить его.

– Корми, али я чего не видала в тебе?

Олюшка стыдливо оголила грудь, сунула в рот ребёнку розовый сосок, тот жадно зачмокал. Старуха с прищуром глядела на мальчика, так, что Олюшке захотелось исчезнуть, провалиться сквозь землю, да куда уж тут спрячешься и она, стянув с головы платок, укрыла им сына и грудь. Старуха хмыкнула. Пальцы её, затеребив по обыкновению складки чёрной юбки, беспокойно зашевелились, не отводя глаз от могилы, она вновь заговорила.

– Тем временем, слово за слово, мы дошли с братцем до избы. Тятька с мамкой уже спали крепко, уработались за день, я ему и говорю, мол, давай тут, на крылечке посидим, расскажешь всё, а после и спать пойдём. Он согласился. И поведал мне, как шувани – старая, с чёрным лицом женщина, дала ему заговорённый сухоцвет. Вынул он его из-за пазухи, мне показал. Я глянула – прутик, как прутик, самый что ни на есть обыкновенный сор. А Стёпушка говорит, мол, ничего ты не понимаешь, этот прутик я в веничек вплету и Марфе подкину. Станет она им дом мести, тут-то и сработает приворот. Я засомневалась шибко, никогда я о таком привороте не слыхала. У нас в селе была своя знахарка-ведунья. Вслух никто не говорил про то, но втихаря занималась она эдакими делами. Так вот, слыхивала я от баб, как такое делается. Кто на питьё, кто на воду, кто на колечко привораживает, но чтобы на веник. Посмеялась я. Говорю: «Гляди, Стёпушка, как бы Марфина матушка тем веником не стала сор мести, а то влюбится в тебя, придётся на ней жениться». А он осерчал. «Дура ты и есть дура, неча зубоскалить- говорит, – Приворот-то подействует только на того, на кого задуман. То-то же. Айда лучше спать». Пошли мы на боковую. Я в избу. А он – на сеновал.

На другое утро проснулась я, братца уже нет. Спустя некоторое времечко воротился. Сияет весь. Рот до ушей. «Сделал, я дело. Будет у Марфы осенью свадебка, да только не с тем женишком, кто её сватал. Скоро сама за мной бегать начнёт. А то ишь ты, всё нос воротила». И довольный пошёл в хлеву убирать. И вот прошло дня, поди-ка, два-три, как пролетела по селу страшная весть – Марфа померла. Когда подружка моя эту новость принесла, Стёпушка аккурат дома был. Услыхал он те слова, и кинулся прочь из избы. А у меня душа в пятки ушла. «Как же так? Что же с ней случилось?» – спрашиваю я у подруженьки. Та огляделась, спрашивает, одна ли я, нет ли мамки с тятькой. «Никого нет, одна я». «Люди говорят, была Марфа тяжёлая, да задумала она дитё вытравить. Оттого и погибла. Кровью изошла». «Да ну, брешут. Ежели и тяжёлая, с чего бы ей травить? Ведь у неё свадьба скоро!». «Чего не знаю, того не знаю. Можа не от жениха дитё было? Вот и испужалась». Убежала подружка, новость дальше понесла. А я так и осталась кулём сидеть на лавке. И силы нет встать. К ночи уже воротился Стёпушка, бледнее снега. Рубаха разодрана и в крови вся. Упал на лавку. Зарыдал. Я к нему. И слова сказать не смею, и без того на него глядеть страшно. Он зенками вращает, во тьме одни белыши видны, быдто у покойника бельмы… «Варька, я её убил», говорит. Я так и села на пол. «Как убил? Кого?». «Старуху эту, цыганку».

Олюшка в ужасе слушала бабку Варвару, Алёшка сладко засопел, прижавшись к тёплому материнскому боку.

– Нешто вправду убил? – с округлившимися от страха глазами спросила она.

– Убил, как есть. Но сначала сходил к дому Марфы. Убедился в том, что это правда. А там вой стоит. Горе-то какое. Шутка ли. Молодая девка померла, да ещё с таким позором. Порченая до свадьбы оказалась. А после и побежал Стёпушка в табор. Тайком пробрался в кибитку шувани. Та одна была. Стал он ей выговаривать, что ты, ведьма старая, натворила, дескать. А она ему в ответ: «Сам виноват. Отчего не сказал, что девка порченая была и тяжёлая? Разве можно приворот на праздную бабу делать? На тебе одном грех. Тебе и ответ нести. Двойной грех – и девку сгубил, и дитя нерождённое». «Да ведь ты ведьма, не я! Нешто ты этого не видала, что праздная Марфа?!». «Много ты понимаешь. Иные дела до поры до сроку чужому глазу не открыты, дитё в материнской утробе сорок дён тайною покрыто. Ангелы его берегут». «А мне-то что теперь делать? Мне без Марфы и жизнь не мила!». «Грех свой отмаливай. Из-за тебя она на это дело пошла, дитё сгубила и сама сгинула». Тут Стёпушка и не выдержал, бросился он на неё, а у той нож рядом лежал, она когда гадала, тот нож перед собою клала на платок, рядом с картами, так мне Стёпушка рассказал. Схватил он тот нож и старуху ту и порезал… Да только она перед тем, как дух испустила, братца моего успела проклясть…

В кронах деревьев пронзительно каркнул ворон и Олюшка вскрикнула, прижав к себе сына, и уставившись на могильный камень, под коим покоился братец бабки Варвары.