Ох, и звёздная нынче выдалась ночь! Так и сверкают с небесного купола свечечки звёзд, мигают цветными огоньками – загадочно, таинственно… Сочельник нынче. Мороз так и трещит в бору за деревней, деревья обледенели, промёрзли насквозь, застыли в них все соки до весны красной, не шелохнутся они, не дрогнут, стоят тёмными исполинами. Избы деревенские тоже нахохлились, что воробьи на ветке, распушились тёплым светом, струящимся из окон, укутались, зарылись в пышные снежные шали, раздышались дымком из труб. К поленницам под навесами, к хлевам да амбарам протоптаны по снежному полотну дворов стёжки-дорожки. По улице санный путь бежит-стелется. Остальное же всё замело-завьюжило. Собаки перелаиваются в вечерней тиши, да ухают в бору желтоглазые филины. Изредка всхрапнёт в каком хлеву лошадка, взмычит коровка, и вновь тишина повиснет в стылом воздухе. Только слышно, как поскрипывает под чьим-то валеночком снег. Кому же не сидится дома в эту синюю стужу? А это Маруся бежит-торопится неведомо куда. Тулупчик на ней не шибко тёплый, уж какой сумели они с бабушкой справить на зиму. Прежний-то уж вовсе мал стал, сколько бабушка рукава не наставляла, а всё пришла пора новый ладить. Кой-как купили Марусе новую одёжу. Жили-то они бедненько. Маруся сиротой осталась, да и взяла её бабка старая на попечение, как уж могли, так и жили с нею. Пряжу пряли, огород растили, да кур держали – продавали на ярмарке яйца, носки да соленья. Ну и для себя кой-чего оставляли. Где-то менялись с местными на отрез ткани, али на муку. Перебивались в общем. Но когда чего посерьёзнее требовалось, обувку ли сладить, али одёжу тёплую, тут, конечно, туговато приходилось. Но да Бог помогал. Выкручивались. Ступает Маруся ножками своими аккуратно, словно каждый шажок вымеряет, но при том скорёхонько бежит, валеночки на ней не по размеру большеньки, залатанные, юбка шерстяная, рубаха льняная да полушалок на голове. Бедненько, одним словом, одета, а всё ж таки красавица Маруся. Особливо сейчас, на морозе. Щёчки её округлые румянцем вспыхнули, кусает холод за нос, покрывает инеем ресницы длинные, что изгибом опускаются в уголках глаз подобно ласточкиному крылу. А глаза-то у Маруси синие-синие! Будто льдинки или небо чистое. Меж приоткрытых нежных губ виднеются белые жемчужинки зубов. Коса, цвета воронова крыла, вдоль спины до самых бёдер свесилась. И фигурка у Маруси ладная, пригожая. Вот только не зря в народе-то бают: не родись красивой, а родись счастливой. Будто про Марусю эту поговорку придумали. Вроде и лицом она не дурна, и характером не сварлива, а однако ж, то и дело из глаз её ясных слёзки горькие капают. А всё потому, что безответная любовь у Маруси случилась. Пошёл нынче Марусе семнадцатый год. Уж и вовсе невеста. Она и приданое себе потихоньку собирала. Бабушка Прасковья старалась, прикупала понемногу чего требуется, помогала внучке единственной и любимой.

– Как же ж девке без приданого? – говаривала она бывалоча, – В приданом ить не цена важна, а мастерство девичье, что в него вложено. Как шить да прясть она научилась, как кружево плести али рушники вышивать. Поглядят сваты на девичье приданое, да и скажут: «У, да это рукодельница знатная, така девка доброй женой будет!», а на иное приданое глянут, да только плюнут: «Мамка с тятькой его собирали, не приложила девка ни толики стараний к сему, а знать не умеет ничего». О как!

И Маруся бабушке своей верила, старалась, выводила узоры на рушниках да наволочках, собирала по пёрышку подушки. Да и как не верить, коли бабушка жизнь прожила, мудрость накопила! Соседки, кто помоложе, все к ней бегают за советом да утешением. И всех-то бабушка Прасковья приветит, обогреет словом добрым, ласковым, утешит и приголубит. Любили её в деревне. Приданое-то Маруся сготовила, а вот сваты желанные так и не приходили. Точнее не так. Приходили несколько раз, да всё не те. Не от тех ждала Маруся весточки. А нужен ей был один только Тимушка, Тимофей Саврасов, по которому уж года три как сохла она. Только он в её сторону и не глядел вовсе. Уж она и так, и эдак перед ним. И одеться побаще пытается, и показать-то на осенних вечорках какая она рукодельница, и на гуляньях летних петь старается громче других девчат, и танцевать задорнее остальных. Однако ж всё без толку. Бабушка только вздыхала, когда Маруся очередным сватам от ворот поворот давала. Но внучке слова поперёк не сказывала, приговаривала:

– С нелюбимым-то, милая, жись не прожить. Небо с овчинку покажется и белый свет не мил будет, кады кажну ночь с чужим в постель станешь ложиться. Правильно, девонька, выбирай по любви. Я тебя неволить не стану. Да только не мешкай шибко-то. Старая уж я, хворая. Не ровен час, и смерть моя придёт, а мне за тебя боязно. Как-то ты одна останешься? Мне бы тебя мужу доброму да надёжному в руки передать, тогда и помирать не страшно.

Кивала Маруся, тоже вздыхала, в окно глядючи, да только не шли сваты от любимого. А по осени и вовсе весточку подружки принесли, Тимофей-то женится. Из соседней деревни девку взял, Ариною зовут. И девка-то хорошая. Маруся нарочно ходила глядеть. Больно было, да не стерпела она в день свадьбы дома остаться. Пришла поздравить молодых. А на сердце волки выли, душа кровью обливалась. Улыбалась жениху и невесте, одарила отрезом на платье, из чарки свадебной вина хмельного отпила. Не помнила, как и домой воротилась. То ли вино красное разум замутило, ить до того дня ни разу Маруся в рот не брала крепкого, то ли горюшко горькое с ума свело. Бабушка всё сразу поняла. Сняла с Маруси, что на лавку упала в рыданиях, тулупчик, шаль развязала, отвела к печи.

– Полазь покуда. Чичас молочка козьего тебе согрею.

Напоила она внучку молоком, сама рядом прилегла, как маленькую, бывалоча, в детстве, по головушке принялась гладить да приговаривать нараспев. Маруся-то поначалу не слушала. Только горе своё и слышала. А после, как пригрелась на печи да разомлела, как молоко горячее по нутру растеклось, и донеслись до неё бабушкины речи.

– Камень тот следует выбросить с глаз долой. С тем камнем и с души вся тягота сгинет. И назад не воротится.

– Какой камень, бабушка? Ты об чём? – пробормотала сквозь пелену слёз Маруся.

– Э, да ты сомлела никак, всё мимо ушей пропустила. Ну дак слушай, коли, я тебе ишшо раз скажу. Тяжко тебе чичас на сердце. Только пройдёт это, поверь старухе, которая жизнь прожила. И радость, и горе не вечны.

– Нет, бабушка, не пройдёт, люблю я его пуще жизни.

– Слаще жизни-то, милая, ничего на свете нет.

– А мне без него не нужна эта жизнь.

– Тише! Тише! – шикнула бабушка, – Неровен час нечистики услышат, время-то тёмное началось, тогда жди беды. Уж непременно чего приключится.

– Что?

– В бане угоришь, али в прорубь нырнёшь, али ишшо чего приключится, мало ли. Они ужо найдут способ, как человека извести, стоит только им услыхать, что кому-то жизнь не мила.

– Ну и пусть, – сказала Маруся уже не так уверенно.

– Вот я тебя чичас с печи спущу, да за косу-то и оттаскаю. Сроду тебя не лупила, пальцем не трогала, но сейчас не стерплю.

– Прости, бабушка, не буду так больше говорить. Только не знаю я, как теперь жить. До того я его любила, что других и не замечала. Думала, наступит день, когда и я ему люба стану. Приметит он меня среди других, приголубит, взамуж позовёт. А он… А он…

И Маруся вновь разрыдалась.

– Ну, будя, будя, золотце моё, – погладила её снова по спине бабушка, – Горе твоё я знаю, и со мной так же было, кады я девкою молодой была. Я тадысь, дурная, даже топиться пошла, когда он на другой-то жонился. Да, к счастью, отвели от меня беду. И кто бы мог подумать, что мне поможет нежить лесная!

– Как это, бабушка? – Маруся уже вовсе плакать перестала, и слёзки на её ресницах высохли, она внимательным взглядом смотрела на бабушку, желая продолжения рассказа.

– А вот так. Топиться-то я на озеро пошла, что в лесу недалече от того села, в котором я жила, было. Пришла туда, глядь, а там баба какая-то сидит на берегу. Ноги в воде полощет. Да чудная какая-то. Нос вострый, платочек домиком, глазки маленькие, хитрые, а в руках веретено держит. Смотрю я, а на том веретене вместо пряжи тина болотная намотана. Диву я тогда далась. Стою, топчусь, не знаю, что делать. То ли восвояси убраться, то ли обождать, покуда эта бабочка уйдёт. Кто ж это, про себя думаю? На лицо вовсе не знакомая. А баба мне и бает: «Чего встала? Топись, коли пришла, мне всегда помощницы нужны. Станешь со мною жить, пряжу прясть». «Какую пряжу?» – спрашиваю.

«Как какую? Рубашонки игошкам вязать. Эва, их сколько!» – тут она рукой махнула, я в ту сторону-то глянула, матушки мои, а там, на ветвях ребятишки сидят, полным-полно их, ровно птахи устроились среди листвы. Да все уродцы – кто без рук, кто без ног, кто косой, кто кривой. А баба и продолжает:

– Вон их у меня сколь, всех к зиме одеть надобно, а я одна не успеваю прясть. Станешь мне пособлять.

Тут-то я и смекнула, что передо мной не человек вовсе. Бежать бы, да ноги приросли к земле.

– Чего ты? Прыгай скорее. Да сразу ко мне вертайся. Неколи прохлаждаться. У меня и веретёнце уж для тебя припасено, – и сама мне и вправду веретено протягивает.

Ох, и испугалась я.

– Отпустите, – баю, – Меня, тётенька. Я жить хочу.

– А разве ж я тебя держу? – усмехается, – Да я тебе судьбину-то твою показать могу, коли хочешь. Глянь-ко сюда. Подойди, не боись. Увидишь ты, что бы тебя ждало с твоим милым.

Я подошла ближе, а у неё под рукой лужица в земле. Она над той лужицей рукавом взмахнула и вижу я диво дивное – задрожала водица стоялая, рябь по ней прошла, а после и картинки замелькали. На тех картинках мужик показался и узнала я в нём того, кого любила. Только ужо не молодой он парень, а мужик с бородой. Ба, а тут и я рядом! И ребятишек вокруг меня мал-мала меньше. За подол ухватились, ревут. И мужик этот за косы меня давай таскать, да молотить. А робяты плачут, к стенке жмутся. Один-то мальчишечко к нему метнулся, меня, значится, защитить хотел, да под руку и попал. Убил он йово насмерть одним ударом. А после от ярости и злобы и меня порешил, голову разбил кочергой. Так-то, милая.

– Что, – бает баба, – Сладкая ли судьбина тебя ждала? То-то же, а ты – топиться! Ступай домой, дурная. Всё ишшо у тебя будет.

– А вас как звать, тётушка?

– Кикиморой болотной кличут, – усмехнулась та.

Ну, я была ли нет, оттуда и побегла. До самого села бежала без передышки. Так и вышло по слову Кикиморы. Всё у меня ладно сложилось. Вышла я замуж и жизнь прожила добрую. Вот только матушку твою, мою дочь, раньше сроку схоронила. Да что поделать… Зато у меня ты есть, яхонт ты мой. А тот мужик-то и вправду жену свою сгубил. Как в том видении всё вышло. Только не со мной.

Обняла Маруся бабушку, прижалась к ней:

– Бабушка и я тебя люблю крепко! А что ты про камень-то баяла? Расскажи! Дюже любопытно.

– Слушай, егоза…

– Йисть на свете белом всяки чудеса, – бабушка легла на бок, подперев рукою голову, задумалась, а Маруся терпеливо ждала, не торопя и не подгоняя старушку, – Вот взять хошь то диво, как на Крещение в саму-то полночь в ердани вода колышется. Оно вишь ли – в эту святую ночь вся вода становится благодатной. Дух святой на неё нисходит. Или же другое диво – как ко вдовицам, тем, что шибко по мужу убиваются, змей огненный летать принимается да в могилу сводит. Али же гадания взять. Завсегда мы на святки гадали, и ведь всё сбывалося.

Бабушка смолкла, будто припоминая что-то. За окошком шумела непогода, бился в окна дождь, выл ветер. «А у Тимофея нынче первая брачная ночь», – с тоскою подумалось Марусе и душа её завыла пуще того ветра, протяжно, безнадёжно.

Словно читая внучкины мысли, бабушка Прасковья положила мозолистую, натруженную тяжёлой грубой работой, ладонь свою девушке на плечо, огладила, прихлопывая, и продолжила:

– А есть на свете вот ишшо какое диво. Горюч-камнем зовётся.

– Где ж такое диво есть и что в нём любопытного? – спросила Маруся.

– Камень этот, милайя, есть у Водяного Хозяина. И умеет этот камень любую тоску отводить от человека, даже самую чёрную.

– Как же получить его?

– Есть только одна ночь в году, когда можно это сделать – в самый Сочельник Рождества Христова.

– Почему же не летом али весной, когда вода открытая? – подивилась Маруся.

– А потому, – бабушка подняла палец вверх, – Что об эту пору Водяной да мавки в самой силе! Добра от них не жди. А вот зимой они почти безвредные. Силушки у них нет совсем. Спят они по большей части, или рыбу в прудах да реках пересчитывают, да летних утопленничков в нежить оборачивают, а кого и просто съедают. Да… Тёмное время, голодное… Дык вот, об эту пору и можно прийти к полынье али проруби, да и попросить Водяного Хозяина дать этот камень.

– А как же просить-то? – от нетерпения и любопытства Маруся аж заёрзала.

– Да своими словами, особого-то приговора тут нет. Главное, с уважением, с почтением. Всё ж таки Водяной Царь! И не он к тебе пришёл, а ты к нему с прошением. Да и лет ему много… А старики все почёт любят. Ну и подарочек, конечно же, не забыть! Как без него.

– А что любят Водяные, бабушка? – Маруся перевернулась на живот и положив руки под голову, уставилась на бабушку Прасковью.

– Сало шибко уважают. Бусы стеклянные любят. Колечки с камушками. Яичком любят полакомиться, пирогом. Тут уж по возможности. Водяной-то он всё видит, от души ты подала или же «На, Боже, что нам негоже». Один может и цельную свинью под лёд пустить – не убудет, а другой грош последний и единственный принесёт. Водяной-то он всё поймёт, всё зачтёт. Главное по сердцу.

– И как же он даёт камень? Это что же, надо в прорубь за ним нырять?

– Ну что ты, нет, конечно, – бабушка улыбнулась, – Сам вынесет он тот камень. Положит у проруби. Ну а там, не мешкай, хватай и беги. Да поклониться не забудь, спасибо сказать Хозяину.

– Так. А дальше-то что? – Маруся приподняла в недоумении бровь, – Что с ним делать? С камнем этим?

– А ничего особенного. Домой принести, да под подушку положить. И на том камне спать нужно до самой Русальной недели.

– Так долго? – воскликнула девица.

– А ты думаешь легко тоску унять? Долго, да не шибко. Жиссь длиннее. Потихоньку-то и будет тоска сходить на нет.

– Хм. Ну положим. А куда же дальше этот камень? Что с ним делать? Выбросить?

– Бог с тобой! – бабушка махнула рукой, – Ты что! Камень этот следует отнести на ржаное поле, да там и оставить. Только тоже не просто так, а с подношением в благодарность. Вроде как с откупом.

– А почему на поле-то? – не поняла Маруся, – Вроде Водяной в воде живёт. Ты точно ничего не путаешь, бабушка?

– Ничего я не путаю, думаешь, я вовсе старая и дурная стала?

– Да бабуня, ну что ты такое баишь, разве я к тому! Может просто запамятовала, всяко ведь бывает.

– Говорю тебе – на ржаное поле надо идтить. Русалки на нём любят хороводы водить об ту пору. Они камень-то и заберут, да своему Тятьке унесут.

– Вот оно что, – ахнула Маруся.

– То-то и оно, а то бабушка, запамятовала…

– Да ты не сбижайся, – Маруся примирительно прильнула к старушке.

– И не думала, – бабушка закряхтела, полезла с печи вниз, – Пойду лучину затушу да на боковую пора. Спи, болботуха.

Изба погрузилась в темноту. Маруся вздохнула и отвернулась к стене. Тепло печи грело и баюкало. Где-то внизу, у образов тихо молилась бабушка, и её размеренное плавное бормотание успокаивало сердце. Маруся погрузилась в сон.

– Вот и ладно, – прошептала бабушка Прасковья, заслышав ровное внучкино дыхание, – Главное полегчало, а там, глядишь, и забудется. Дело молодое.

***

И вот сегодня наступила она – та самая ночь. Ох, и долго Маруся ждала её. Сколько слёз пролила она тайком в осеннюю слякотицу и в первые зимние вьюги. От бабушки пряталась, дабы не расстраивать старую. И без того бабушка болеть стала часто, то ноги на непогоду ломит, то в животе что-то «корёжится». Нечего ей знать об её тоске. Сама она справится со своим горем. Видать, крест её таков, мучиться от безответной любви. А Арина-то вон уже и понесла. Глядишь ты, сразу отяжелела. Фигурка-то у ней худенькая, так и животик уж небольшой видно под одёжей. Когда встречались они у колодца, Маруся на неё глазела тайком, так, чтобы никто не заметил. На Арину она не злилась, чего злиться – Арина ей дорогу не переходила, Тимофея не отбивала, сам он её полюбил, а об её, Марусиной любви, никто и знать не знал. Может, признайся она Тимушке, хоть намекни на свои чувства, и всё сложилось бы иначе. Да что теперь-то судить, ежели да кабы. Женат он уже. И дитё скоро народится. Пусть будут счастливы. Глазами, полными слёз, провожала Маруся взглядом счастливую Арину, когда пересекались их пути. А потом дома, укрывшись где-нибудь в уголке, рыдала навзрыд, закусив подол, чтобы бабушка не слыхала. Так и времечко пролетело. Маруся тот разговор в памяти держала. Вот и сочельник нынче. Посидели они с бабушкой, посумерничали, повечеряли, чем Бог послал. Бабушка капустный пирог испекла и мёду раздобыла – вот и праздничный стол получился! А когда бабушка уснула, Маруся скорёхонько собралась, взяла загодя сготовленный узелок со снедью, что за сундуком в углу был припрятан, постояла у печи, прислушиваясь к бабушкиному дыханию, и тихохонько вышла из избы.

Ночь была звёздная, ясная. И то ладно, что уж спали все кругом. Никто не увидит. Вышла Маруся за деревню. Вот и река впереди. Снег так и искрится под лунным светом – сияет яхонтами да алмазами, любоваться бы только такой красою дивною. Да Марусе не до того. Спешит она, торопится к проруби, что мужики прорубили далече от берега. Вода тут чистая, студёная. Подошла Маруся к самому краю. И вдруг оробела. Ночь кругом. Ни души. А ну как беда случится, и никто не придёт ей на помощь? Покосилась она со страхом на чёрные пики елей в лесной чаще, что за рекою раскинулась. Вспомнились разом все бабушкины былички про заложных покойников, про Лешего, про игошек да Ырку, стра-а-ашно… Да пришла уже – делать дело надо, али назад идти. И Маруся развязала свой узелок, сложила у самой воды кусок пирога, краюху хлеба, варёное яичко да сальца немного. Помялась.

– Дедушка Водяной, – начала она несмело, – Ты прости, что потревожила я тебя в такую пору, когда ты отдыхаешь. Да только тяжко мне так, что мочи нет. Горе у меня. Люблю я шибко парня одного. Тимофеем его звать. А он меня не любит. Он на другой женился, а я всё забыть не могу глаза его синие, да голос ласковый. Снится он мне кажну ночь. Хоть в петлю лезь. Помоги ты мне, ежели есть на то воля твоя, дай мне горюч-камень. Бабушка моя Прасковья сказывала, что есть у тебя такой.

Маруся замолчала. Тишина накрыла всё вокруг. Казалось, слышно было, как порхают в воздухе одинокие снежинки, блестя и переливаясь серебряными своими спинками под лунным сиянием. Руки уже озябли. Маруся переминалась с ноги на ногу. Что же дальше делать? Кажись, не слышит её Водяной Хозяин. Сняла она с пальчика единственное своё сокровище – простое медное колечко с голубеньким, как глаза её, камушком, положила его к прочим подарочкам, да снова начала просить, не выдержала и расплакалась в голос. Завыла. Так завыла, что волки из чащи откликнулись на её горестный рёв. За свою приняли. Всё, что держала в себе эти месяцы, таясь от бабушки, теперь вложила она в свой голос. Ничего. Тут никто не увидит. можно и волю слезам дать. Разве что душа какая неприкаянная, что бродит по свету, ищет тепла в такой мороз. Да и пусть, пусть лучше заберёт её нежить, чем так жить да мучиться! От слёз множились искрящиеся снежинки и Марусе казалось, что ночь засыпает её с головы до ног лунным серебром, кружит в неистовом танце, обдувает щёчки, превращая слёзы в звёздную пыль.

И вдруг булькнуло что-то. Маруся охнула, отскочила от проруби, вытерла слёзы рукавичкой, и лишь успела заметить что-то тёмное, скользкое, покрытое чешуёй, схватившее её дары и скользнувшее в прорубь. Только не рыба то была, а будто рука человеческая. Пальцы до-о-олгие, а промеж пальцев блестит тонкая прозрачная плёночка-перепонка. Маруся и испугаться не успела, как видение пропало. А на белом снегу возле самой воды лежало что-то. Неужто камень? Маруся шагнула ближе, склонилась, схватила скорее заветный камушек – а это был он – и бросилась прочь. Без оглядки бежала она до самого дома. Только после опомнилась, что забыла поблагодарить Водяного Хозяина за подарок. Да поздно. Авось, не осерчает он на неё, непутёвую. Бабушка спала, и Маруся с облегчением выдохнула. Она разделась и забралась на печь, сжимая в ладошке небольшой, но тяжёленький камушек. Был он гладкий и приятный на ощупь. Окатый, бархатный, так и хотелось перекатывать его в ладони. Так и уснула Маруся, держа своё сокровище в руке. И впервые за долгие месяцы сон пришёл ровным и благостным.

Побежали денёчки, покатились друг за дружкою, нанизываясь на нитку, что круглые ладные бусины. За зимними снегами да вьюгами пришла весна зелёная, покатились ручьи по улицам, зазвенела капель, за весною летичко красное прилетело – со страдой полевой, с венками да песнями, с гуляньями до зорьки. Бабушка Прасковья радовалась, на внучку глядючи – ишь, мало-помалу и с молодёжью стала на гулянки выходить, и заулыбалась. А то всё дома да дома. И с лица-то вроде зарумянилась. И глаза не на мокром месте. А Марусе и вправду полегче стало, отпустила её тоска-печаль. Жила, жила ещё в груди боль, да уже не такая жгучая, не такая едкая. И на Арину, Тимофееву жену, уже могла она спокойно глядеть, когда на улице они встречались. Живот у Арины уже такой большой стал, что она едва поворачивалась, неуклюжая сделалась, ходила вразвалочку, а всё ж таки такая же красивая да ладная была, как и раньше. А то и ещё краше стала. Расцвела в материнстве своём. К августу народить должна была наследничка супругу своему.

Маруся жила теперь тихо, всё больше бабушке по хозяйству помогала, задумчивая ходила, тайком камушек свой тетёшкала. Полюбила в лес уходить, вроде как по грибы, по ягоды. Уйдёт эдак-то далече, найдёт како место богатое, соберёт скорёхонько лесных даров, а после усядется на полянке, свёрточек из-за пазухи достанет, развернёт и любуется-играется камнем своим. Камушек вроде с виду и простой вовсе, а начнёшь его крутить-поворачивать в ладошках, так и заиграет в нём солнечный свет, разбежится бликами по поверхности, на боках его узор затейливый разольётся, будто чешуя рыбья, так и переливается серебряным, зелёным, голубым, сереньким. И что интересно – кажной раз что-то новое в нём видится. То будто бы сквозь заросли осоки лицо девичье проглядывает. Русалка что ли? То вдруг рыбий хвост нарисуется. То звёзды над прудом отражаются. То пень какой-то посреди леса, а на нём сидит то ли старуха, то ли Кика болотная. Занятный в общем, камушек был, с загадкой. Поглядит-поглядит на него Маруся, снова в платочек завернёт, за пазуху уберёт. Так и жила. И ночь спала с камушком, и день с ним не расставалась. Только вот ни на одного парня смотреть ей так и не хотелось. Пусто было на душе. Вроде бы и по Тимофею уже не страдала, но и других не замечала. Всё одно было – что зима, что лето, что день, что ночь.

Но вот и Троица наступила. Бабушка с Марусей завсегда на большие праздники в храм ходили, что в селе стоял, далёко от их деревушки. Вот и нынче засобирались. Встали засветло. Умылись. Нарядились. Да и чего там наряжаться? Правду говорят люди – бедному собраться, только подпоясаться. Вышли в путь. По дороге шли с соседями, беседы вели, любовались солнышком, что из-за леса всходило, зарёю розовой, цветами на обочине, птичьи трели слушали, радовались празднику и ясному дню. Тут, глядишь, и на лошадке их подхватили мимо едущие, усадили в телегу. Незаметно путь пролетел, вот и маковки церкви показались из-за пригорка. Скатились все, как горошины к церковному двору. Тут и батюшка старенький, отец Дионисий, всех встречает, рад каждому. Подошли под благословение, поздоровались, поздравились с праздничком. В храме зеленым-зелено, дух стоит травяной, медвяный. Церковка убрана берёзками молодыми да травами скошенными. Даже образа со стен глядят нынче не строго, а ласково, по-отечески. Маруся и вовсе духом воспрянула. Положила к иконам собранный по дороге душистый букет. Свечечку зажгла. Встала в уголок. За молитвою и не заметила, как время пролетело. Кругом благостно, ладаном пахнет, певчие на клиросе поют ладно.

Вдруг чует Маруся чей-то взгляд на себе, обернулась она, думала – бабушка её хочет окликнуть. Ан нет. Бабушка-то вон она, на лавку у стены присела, устала бедная стоять, ноженьки старые не держат долго, и так вон какой путь проделала. Подняла Маруся глаза и видит, стоит чуть в сторонке парень незнакомый, на неё таращится, улыбается ей. Поджала Маруся губки, глянула строго, чего, мол, зенки пялишь, на мне узоров нетути. Да опомнилась, что в храме стоит, перекрестилась тут же:

– Прости, Господи, меня грешную. Что это я злая такая? Ведь он ничего плохого не сделал.

А сама снова глаза в ту сторону скосила. Парень ничего так, интересный, с лица гож, ростом высок, плечист. Рубаха на нём праздничная, белая, кушаком подвязана. Но кто таков, Маруся не узнала, не видела она его до сего дня. Может сельский. Село оно вон какое большое! Тут их взгляды снова встретились, и парень улыбнулся ещё шире. Маруся вспыхнула, отвернулась и стала вслушиваться в ход службы, но мысли гуляли далеко от слов батюшки. Она вдруг почувствовала, как в груди у неё стало печь, сначала приятное тепло грело кожу, а затем, нагреваясь всё шибче и шибче, зажгло так нестерпимо, что Маруся не выдержала, кинулась прочь из храма, на улицу. Она сбежала со ступеней крыльца, огляделась по сторонам, забежала за угол, и, оттянув рубаху, сунула руку за пазуху, туда, где лежал свёрточек с камнем. Он обжёг ей ладонь и Маруся, вскрикнув, бросила его в траву. Подув на пальцы, девушка задумалась – отчего же камень сделался таким горячим, что даже на груди вон красное пятно теперь осталось, будто приложили раскалённой ложкой?

– Небось, оттого что я в месте святом! – осенило девушку, – А камушек-то нежитью подаренный, вот и жжётся. Да что делать? Не бросать же его тут. Про бабушкин наказ Маруся помнила – камень надобно на русальей неделе отнести на ржаное поле. А она аккурат завтра начинается.

Маруся вздохнула, наклонилась и подобрала свёрточек. Тот, на удивление, уже совершенно остыл. Она спрятала его обратно за пазуху и поспешила в церковь. Служба подходила к концу и бабушка, чего доброго, осерчает, что она куда-то запропастилась. К счастью, бабушка и не хватилась внучки. Вот и служба закончилась. Когда Маруся с бабушкой уходили с церковного двора, она, ощутив на себе взгляд, обернулась и снова увидала того же парня. Хмыкнув, она сжала губы, махнула косой, и, подхватив бабушку под руку, пошла своей дорогой.

В эту ночь Маруся не спала, тревога от ожидания полностью заполнила её мысли. Как-то всё пройдёт завтра? Ну, придёт она на поле, оставит камень, а что потом? Пройдёт ли до конца её печаль? Жить-то оно, конечно, так можно, да только уж больно невесело. О новой любви Маруся не загадывала, лишь бы сердце успокоилось и то хорошо. Не надо ей этих любовей. Одни слёзы от неё. Ну её, эту любовь. Вот осень придёт, начнут к ней снова сваты ходить, а то, что так и будет, она не сомневалась, и даст она ответ кому-нибудь из них. Ничего, проживёт и без любви. Лишь бы муж попался хороший, не пил бы, да её не колотил. На том и порешила. Кое-как к утру уснула-таки. День пролетел, как птица крылом взмахнула. Вот и сумерки зачались. Маруся бдит. Ждёт, покуда бабушка уснёт. Та рано ложилась, чуть ли не засветло. Но и вставала раным-рано, на зорюшке. Узелок с откупом Маруся загодя сготовила. Положила ленту красную для мавок, сахару кусочек (с Николы вешнего его берегла), краюху хлеба да пару яичек. Подумав, добавила рушничок баский, вышитый для приданого.

– Надеюсь, понравится русалкам мой подарочек, – вздохнула Маруся.

Едва бабушка уснула, Маруся вышла из дому. Идти предстояло не близко. Поля-то вкруг деревни были. Да только не ржаные. А ей нужно было именно такое. И располагалось оно почти на полпути по дороге на село. Туда-то и направилась Маруся. Вот идёт она мимо леса. Луна уж на небосклон выкатилась. Стра-а-ашно. Место вовсе безлюдное. Шуршит что-то в траве. То ветки затрещат в лесу. То ветерком подует. То донесёт откуда-то издалеча то ли уханье филиново, то ли чей-то смех, то ли плач. Маруся то бегом примется бежать, то, запыхавшись, на шаг перейдёт. Но вот и поле показалось, бескрайнее, тёмное. Остановилась Маруся, прислушалась – не слыхать ли песен русалочьих? Нет, тихо кругом. Может они нынче у реки хороводы свои водят? Зелёные святки только начались, не добрались, поди, до поля покамест? И то ладно, всё не так страшно.

– Девицы-русалицы, – проговорила Маруся и поёжилась от страха, потянуло на неё свежестью озёрной, прохладой, – Вы мой дар примите да камушек вот этот тятьке своему снесите. В самый Сочельник брала я нынче у него этот камушек, чтобы он мне помог с тоскою справиться. Так уж вы не подведите, верните его в целости да сохранности, чтобы Водяной Хозяин на меня не засерчал, не подумал, что я уговор нарушила. Да благодарность от меня передайте, поклонитесь ему.

Положила Маруся узелок с откупом на самой меже. Внутрь заходить страшно. Да и бабушка сказывала, что неча соваться вглубь, там мавки таятся. Вынула из-за пазухи камушек, подержала его малость в руке. Вновь камень тёплым стал. Дивно. С чего бы? Тут вдруг налетел откуда ни возьмись на Марусю чёрный ворон, закаркал, в косу когти запустил. Завопила она дуром. Размахнулась, да камнем-то и запустила в птицу. Не попала. Ворон каркнул злобно и улетел прочь. А камень в воздухе дугу описал и куда-то в колосья шлёпнулся.

– Вот и ладно, главное на поле – значит уговор соблюдён, – только было подумала Маруся, как услыхала крик.

Там, на поле, кто-то коротко и громко вскрикнул и тут же колосья зашуршали, зашатались, зашумели. Закряхтел кто-то невидимый протяжно и стал подыматься. От ужаса у Маруси подкосились ноги. С минуту стояла она недвижима, а после припустила бежать без оглядки прочь с проклятого поля.

– Межевик, поди, шатается по своим владениям, али Полевик, а может и Ырка.

Этот был страшнее всего и у Маруси аж поджилки затряслись при мысли о том, как сейчас выскочит перед нею на дорогу бледное тощее тело, зенки у него жёлтым горят, руки длинные. Откроет зубастый рот да укусит её за шею, прогрызёт жилу и станет кровушку пить. Ырка-то из самоубийцы получается, не принимает того святая матушка-земля, вот и бродит он по свету. Тоскует по живому теплу. А потому и пьёт кровь человеческую, чтобы хоть малость согреться. Бабушка сказывала, что ежели с Ыркой повстречаешься, так надобно успеть сказать три раза такие слова: «Чур меня, чур, пращур!». Да главное в глазищи его не глядеть, иначе худо. Как добежала Маруся до родной околицы и не помнила. Ничего дурного не встретила, только собаки во дворах её облаяли. Ну да эти свои, не тронут. В избу забежала, на лавку ничком повалилась, да так и уснула без задних ног. Наутро пробудилась, бабушка и спрашивает:

– Чего это у тебя лапти все изгвазданы, вечор чистые были, али гулять ходила?

– Выходила малость, с девчатами песни попеть, – сказалась Маруся.

– Вот и ладно. Гуляй, девка, пока молода.

На другий день и вправду Маруся на гулянку собралась. И настроение у ней весёленькое. То ли горюч-камень помог, то ли само стало забываться, Бог весть. Собралась она и пошла за околицу. Там завсегда молодёжь гуляла. Все уже на месте были. Кто парочками милуется, кто песни поёт, кто костёр затевает, чтобы прыгать через него да греться. Ночи хошь и летние, а всё зябкие. Вот девчонки стайкой собрались, перешёптываются, хихикают, на парней поглядывают. Маруся тоже к девчатам прильнула, песню затянули.

– Ой, Марусенька пришла! – обрадовались подружки, – Мы ужо по тебе заскучали! Вот и молодчина, что надумала к нам прийти!

И Марусе на душе тоже хорошо-хорошо. Как вдруг слышит она разговор промеж парней, что подалече от костра стояли, и что-то дюже интересное они обсуждают.

– И только я, было, прилёг, как ба-бах, прилетает мне промеж глаз камень! Вы представляете? В чистом поле – камень! Откуда ему там взяться? Вскочил я, туда-сюда – нет никого. Что за диво? А из глаз аж искры сыплются. До чего больно! Поднял я тот камень, а там другое диво – камень-то в платок завёрнут. Вот что меня и спасло. Не будь того платка, конец бы мне, рассёк, поди, башку он мне до крови. А так синяк вот только, эва нос стал, как у совы – крючком.

Послышался хохот парней. Маруся же почуяла, как её обдало жаром. Ну уж, совпадений таких на свете не бывает, явно речь про её камень идёт. Неужто не получилось у неё дело, не забрали мавки горюч-камень, не передали тятьке? А парень и продолжает:

– Я платок-то развязал, да в карман положил. А камень закинул в поле подальше, нехай там лежит.

Маруся выдохнула. Заставила себя обернуться, будто невзначай и… обомлела. Рядом с деревенскими стоял тот самый парень, что на неё в храме глазел. А промеж глаз у него чернел огромный синячище. И нос, правда, как у совы крючком стал. Маруся так и ахнула. А он тоже её увидал и заулыбался. Подошёл ближе.

– Здравствуй, – говорит, – Красавица. А я тебя ещё вчера на празднике заприметил. Уж больно ты мне люба пришлась. Да не посмел подойти, баушка с тобой была. Дюже строгая с лица. Побоялся я. А нынче, видишь, какой из меня жених?

Он засмеялся. Маруся же от удивления и растерянности и слова вымолвить не могла.

– Знаю, знаю, неважный покамест у меня вид. Ну ничего, до свадьбы заживёт.

– А ты что же, в наши края за невестой приехал? – вымолвила Маруся.

– Да хотелось бы. Пока вот к другу, Мишке Пахомову. А там видно будет.

– Вон что, – Маруся замялась, – А я вот про камень услыхала ненароком, ты рассказывал. Дак нельзя ли на платочек тот взглянуть?

– Что? Думаешь, брешу? – улыбнулся он, доставая из кармана платок, – Вот, гляди. Диво так диво. Там ещё незабудки на уголке вышиты и буква «М». Маруся и вовсе засмущалась.

– Чего ты? Али платок знаком?

– Знаком. Мой это.

– Вот это да! Да как же так вышло?

Маруся помолчала, а после поманила его в сторонку, да всё и поведала, как дело было.

– Уж ты прости меня, что так вышло. Откель мне было знать, что ты там, как заяц в колосьях улёгся, – сказала она, едва сдерживая смех.

– Да чего там. Заживёт.

– Да как же ты к невесте теперь покажешься в таком виде?

– Дак уж она меня видала, не страшно.

– А кто же она? – удивилась Маруся.

– А пойдёшь за меня так скажу.

Маруся-то сначала и не поняла этих слов. А после вспыхнула, что маков цвет и лицо отвернула.

– Что же, не люб я тебе такой? Меня, кстати, Алёшей звать, – ласково сказал паренёк.

– А меня Марусей, – прошептала девушка.

– Я тебя, Марусенька, с ответом не тороплю. У нас всё лето впереди. Я к вам теперь приезжать стану. Сам-то я из села. Мамка с тятькой там живут да сестра старшая. Её тоже Марусей зовут.

– Вот как…

– Ага. Ну что, идём к костру? Гляди, уж все прыгать стали.

Маруся кивнула и Алёша, сжав её ладошку в своей, потянул её к пылающему жарко костру. Огонь горел ярко и рыжие искры летели с треском в ночное небо, соединяясь в его вышине со звёздами.

Осенью на Покрова играли Маруся с Алексеем свадьбу весёлую. Уехали они жить в большое село и бабушку Прасковью с собою забрали. Успела бабушка ещё и правнуков понянчить. Долго жили Маруся с Алёшей и счастливо, душа в душу. Налюбоваться друг другом не могли всю жизнь. Уж такая любовь была. Вот так горюч-камень, что Водяной Хозяин дал, не только от тоски Марусю избавил, а всю её судьбу во благо повернул.