Ворочалось что-то в тёмных углах и вздыхало еле слышно, когда Мишенька переступил через порог и шагнул в переднюю. Проёмы окон казались входами в какие-то иные миры, а герань в горшках – стражами, что, растопырив пальцы, загородили собою те входы, охраняя их чутко и строго. Мишенька замер. Ноздрей его коснулся незнакомый доселе запах – смесь сосновой доски, приторной до тошноты сладости и ладана. Мишенька ещё не знал, что так пахнет смерть. Он заворожено смотрел на то, как пляшут язычки пламени, словно на них кто-то дышит. В тот же миг откуда-то сбоку действительно раздался вздох. Негромкий. Скорее ощущаемый по наитию, чем слышимый ухом. Так вздыхает опара в кадке, когда матушка ставит тесто на пироги. Мишенька оглянулся на вздох и увидел, как чёрная завеса на зеркале чуть приподнялась с краешку. Он пригляделся – что-то тонкое и чёрное, как влажный сучок, выползло с хрустом оттуда, согнулось крючком, поманило мальчика.

– Ближе, ближе, – одним лишь сердцем слышал он слова, что не были произнесены вслух, – Ближе, дитя…

Мишенька послушно шагнул, не испытывая ни страха, ни любопытства, лишь странное равнодушие. Палец всё рос, удлинялся, выпуская всё новые и новые суставы, как вдруг позади раздался хрипловатый, сиплый голос, как будто кто-то не прокашлялся после долгого сна:

– А ну кыш, мне самому он нужон!

В тот же миг палец заелозил по стене, заскрёб, заметался – и с тонким раздосадованным свистом скрылся в складках занавеси. Мишенька вздрогнул, очнулся от морока, и тут же испужался – он узнал голос. Это говорил тятька. Но как? Он же помер! Голос же будто читал его мысли:

– Не помер я, Мишутка. Точнее – помер, да только ты же знаешь, что смерти-то нет!

Мишенька кивнул, не оборачиваясь, и продолжая стоять к голосу спиной, лишь увидел, как дрогнули тени от свечей на стене.

– Знаю, – нетвёрдо произнёс он, – Мы только уснём, а как настанет Страшный Суд, так и поднимемся из земли и пойдём все на суд Божий.

– Э, Мишутка, – досадливо возразили сзади, – До того ещё долго ждать, а жить-то сейчас хочется. Ведь правду баю, хочется жить?

Мишенька кивнул.

– То-то же, – голос зазвучал мягче, одобряя ответ мальчика, – Потому надо сделать кой-чего, чтобы это случилось поскорее. Ты же окажешь папке одну услугу?

Мишенька вновь кивнул, соглашаясь.

– Да обернись ты уже, чего встал столбом! – голос стал сердитым.

Мишенька почувствовал, что спина стала деревянной, страх сковал его, и лишь слёзки стекали против его воли по щекам двумя тонкими, блестящими при свете свечей, дорожками. Он медленно повернулся против часовой стрелки, втайне надеясь, что это старуха-читальщица проснулась и шутит над ним, беседуя от имени тятьки. Жестокая, конечно, шутка, но всё ж таки это легшее было снести, чем принять ту мысль, что с ним говорит сейчас его покойный отец. Когда же Мишенька обернулся полностью, то холод сковал все его члены, а челюсти сжались с такой силой, что зубы хрустнули. Из гроба глядел на него застывшим взглядом мертвец. Веки его были полуоткрыты, а из-под них мутными бельмами покойничих глаз пялился на него кто-то, кто был ещё вчера его отцом.

– Отчего же пятаки не положили? – подумалось отстранённо Мишеньке, – И рот-то не подвязали, ишь чего раззявил.

Тёмный провал пасти колдуна за синими нитями губ напоминал глотку упыря, жёлтые сухие зубы, уже не смоченные слюной, как у живых, отсвечивали в пламени свечей, и стали острее, чем были у тятьки при жизни. А из самой глубины её шли слова, проговариваемые, казалось, не языком, а рождающиеся сразу там – во чреве. Руки, сложенные молитвенно на груди, были подвязаны, как и ноги, сокрытые покровом. Покойник вздохнул тяжело.

– Видал, Мишенька, во что обрядили меня эти две вороны? А ить я просил их, наказывал – что да как… Ну да, попомнят они ещё своё непослушание.

Мертвец скрипнул зубами, продолжил:

– Ты вот что, Мишутка, помнишь ли мой наказ? Знаю, что тогда ты с печи подсматривал. Ум у тебя хваткий. Глаз вострый. Должен был всё упомнить, как надобно.

Мишенька опять кивнул.

– Вот и славно, – довольно выдохнул пастью мертвец, – Тады вот какое порученье тебе будет, Мишутка. Ступай-ко ты сейчас к бане, полазь наверх, да отыщи там свёрток с моим смёртным. Он в дальнем углу должон быть. Бери его и сюда неси. Без того смёртного не смогу я упокоиться.

– Как же можно ночью да в баню? – дрожащим голоском еле вымолвил Мишенька, – Ить там эти, Банник да Обдериха парятся.

– Ты мужик или баба трусливая? Что за страхи эдакие? Да и нет там никакого Банника нынче, не тронет тебя никто, не боись. Тятькин наказ выполнять надобно! Ступай, тебе говорят.

Мишенька робко пожал плечами, переминаясь на месте, и всё ещё надеясь, что ему снится это во сне, но, наконец, повернулся к двери.

– Погодь-ка, – в гробу глухо заворчало, – Убери-ка вот это, что на руках моих стоит. Жжёт проклятая, мочи нет, из-за неё и пальцем шевельнуть не могу. Да и со лба сорви гадость, насовали мне своих манаток.

Мишенька, движимый одними механическими действиями, подошёл вплотную ко гробу. Покосился на старуху, но та всё продолжала спать каким-то тяжёлым, болезным сном.

– Да эту я усыпил, нехай отдохнёт, – перехватив взгляд сына, ответил отец, – Совсем заморочила меня своим полоумным бормотанием. Давай живее, убери с меня эти причиндалы поповские, да беги за смёртным.

Мишенька протянул ручонку, зажмурившись, и ожидая, что вот-вот покойник схватит его за запястье, укусит жёлтыми своими зубами. Но ничего не произошло, он снял со лба отца венчик, иконку с его рук, и убрал их на стол. Вздох облегчения пронёсся по комнате. Выползли ближе к свету тени из углов, окружили гроб. Мишенька вздрогнул и опрометью кинулся вон из комнаты.

Как ни удивительно, но свёрток он обнаружил сразу и никто не остановил его, не поймал. Не повстречалась ему ни Обдериха, что снимает кожу с припозднившихся парильщиков, ни Банник, что может захлестать веником до смерти, и он благополучно воротился в избу. Мать и бабка всё так же спали. Старуха-читальщица в углу уронила псалтырь на пол, свесила руки и почти не дышала, сама мало чем отличаясь от мертвяка. Мишенька, тяжело и часто дыша, встал у гроба, прижимая к груди свёрток. Собравшись с духом, поднял глаза на отца. Тот лежал с полуулыбкой и глядел на него.

– Упаси Бог, коли покойник-то глаз приоткроет да глянет на кого, – пришли на ум слова бабки, -На кого взгляд его упадёт, того он за собой вослед утянет в сыру могилу.

– Подсоби теперича мне обрядиться, – приказал отец, прервав его мысли.

И только, было, Мишенька хотел спросить – как же он это сумеет сделать, как покойник зашевелился, и, с трудом ворочая окоченевшими суставами, сел в гробу, опираясь руками о края. С треском рванул он на груди рубаху, бросил с отвращением прочь.

– Подавай мою, из свёртка, – велел он мальчику.

Мишенька вынул расшитую знаками рубаху, помог отцу облачиться. Подпоясал его кушаком. Когда пальчики мальчика касались холодного тела, мурашки пробегали по его спине, но деваться было некуда.

– Так. Теперь штаны с лаптями.

– Но как?…

– Ничего, как-нибудь. Вот. Эдак. Видишь, зря переживал!

Отец довольно улёгся в свою домовину.

– Покровом моим укрывай меня и на лоб венчик мой поклади. А то, что я снял – в баню неси, да сразу подожги, пущай горит.

– Да ить заметят мамка с бабкой-то подмену…

– Не заметят. Я морок наведу. Будут смотреть – и не видеть. Беги в баню, а после ко мне. Скоро петухи запоют. Успеть надобно.

– А разве ж не всё ишшо? – робко спросил Мишенька.

– Не всё покамест, – коротко ответил покойник.

Мишенька собрал раскиданное по полу бельё, и, не мешкая, припустил в баню. Во второй раз уже было не так страшно, огонь в топке занялся быстро, одёжа, испускавшая сладковатый запах и со стороны спины уже подмокшая от трупных выделений, вспыхнула разом. Мишенька удовлетворённо прикрыл дверцу печи и побежал в дом.

– Теперь тятька мной доволен будет, и уж, чай, упокоится с миром.

Оплывшие свечи по углам гроба еле мерцали, комната почти погрузилась во мрак, когда Мишенька на цыпочках вошёл в переднюю. У гроба клубились тени. Старуха в углу казалась Бабой Ягой – жуткой и призрачной. Глаза отца слабо светились, весь он будто бы поднабрался сил за то время, покуда отсутствовал Мишенька. Покойник вдруг протянул руку к мальчику.

– Что, Мишенька, крепко ли ты любишь тятьку своего? – вопросил мёртвый колдун.

– Крепко, – одними губами прошептал тот.

– Так иди, коли, попрощаемся мы с тобою, Мишенька, – рука вытянулась в струну, пытаясь дотянуться до мальчика.

Тот несмело подошёл ближе.

– Ну же, дай, дай мне руку, – шептал голос.

Мишенька медлил, что-то удерживало его от этого шага.

– Что же ты, боишься? Завтра уж не будет такого случая, уста мои сомкнутся навеки. Иди же, простимся с тобою до встречи на Суде Небесном.

Мишенька протянул свою ручку и вложил её в отцову. Тот ухватил крепко, сжал до боли, Мишенька слабо вскрикнул, но никто не услышал его. В тяжёлом забытьи, наведенном колдуном, спали все в доме. Мертвец притянул мальчика вплотную, ухватил за темечко второй рукою и склонил его головку так, что та погрузилась в гроб, к лицу покойного. А после открыл широко свою безобразную бездонную глотку и припал ледяными губами к губам мальчика. Мишенька потерял от ужаса сознание.

Он очнулся в постели, как ему показалось. Только места была маловато и тесновато – давило кругом. Ему всё приснилось! И не было ничего – ни ожившего покойника, ни бани, ни свёртка со смёртным. Он хотел выдохнуть облегчённо, но не смог – тело словно окаменело, грудь не вздымалась более. Мишенька попытался встать, но у него и это не вышло, руки и ноги не слушались его, застывшие и оледеневшие, они будто не принадлежали ему теперь. Он хотел позвать матушку и тоже не сумел. Голос его пропал, застыл дыханием внутри, во чреве. Ужас объял его, невыносимый и обжигающий. Кто-то коснулся его века, но он ощутил это прикосновение так, словно он стал деревянной матрёшкой. Свет коснулся глазного яблока и обжёг. Всё виделось мутным, как сквозь толщу воды. Но, что он увидел, заставило его застыть от дикого страха. Он лежал в гробу, а над ним склонился он сам – Мишенька, он-то и разлепил его глаз. Мишенька, тот, что стоял у гроба, улыбнулся и, склонившись к самому лицу, прошептал:

– Ну что, сынок, вот ты и выручил тятьку. Уж не обессудь – пришлось мне поменяться с тобой местами. Жить, знаешь ли, хочется. Дел у меня тут много осталось незаконченных. А ты полежи, поспи. Никто ни о чём и не догадается. А уж я обещаю – буду себя хорошо вести.

Настоящий Мишенька тужился, силясь закричать, вымолвить хоть слово, но мёртвые губы не слушались его. Он был заключён в тело своего мёртвого отца, тот же стоял сейчас рядом в его собственном Мишенькином теле. Ко гробу подошла матушка и взяла Мишеньку за руку:

– Сынок, ты что, нельзя трогать упокойника, отойди. Ступай на двор. Скоро на кладбище пойдём.

Вскоре Мишенька почувствовал, как гроб с ним подняли на плечи мужики и понесли прочь из избы. Ходил вокруг гроба батюшка, кадил ладаном, читал нараспев – протяжно и печально. Мишенька пытался кричать, взмахнуть рукой, сказать, что это он, он тут, а не отец! Но тело отца не слушалось его, оно было чужим. Одинокая слеза покатилась по его щеке. Зашептались у гроба испуганные старухи, мелко крестясь и отходя подальше. Гулко стукнул молоток по шляпке гвоздя, вколачиваемого в крышку гроба. И снова понесли. Затянули нестройным хором голосов «Святый Боже». Опустили в могилу. Стало сыро и прохладно. Последнее, что связало Мишеньку с миром живых стали глухие звуки падающих на крышку гроба тяжёлых комьев земли.