Снежный вихрь закрутил, завертел девчонок, мелькали перед глазами то Лукерьины волосы и браслеты, то красный подол её платья взлетал как языки пламени, и тьма, тьма кругом, и холод страшный. Сколько они мчались так сквозь пространство, девчонки уже и не понимали, наконец, почувствовали они, что стало теплее, а вскоре и вовсе жарко. Полёт их начал замедляться и вскоре они опустились вниз и то, что предстало их глазам, привело их в неописуемый ужас. Они стояли на берегу широкой реки, противоположный берег которой терялся в языках пламени, ведь была та река огненной. Слепящие глаза струи текли в её русле, накатываясь друг на друга, то отхлынув от берега, то вновь захлестнув его. Невыносимый жар шёл от той реки, а чуть поодаль виднелся раскалённый докрасна, что подкова в кузне у их деревенского кузнеца Димитрия, мост, полукруглой аркой перекинувшийся через пламенные воды. А берег… Дуняшка с Марьей зажмурили крепко глаза, а затем вновь их открыли, но страшное видение не исчезло. Берег кишел чудовищными, погаными существами, которых и описать-то языком человеческим невозможно. Рогатые и кудлатые, безногие и напротив многоногие и многорукие, кто без лица, кто весь, будто вывернутый наизнанку, потрохами наружу, двигающийся ломаными резкими движениями на карачках, сновали они повсюду, покуда хватало глаз. Одни похожие на людей, другие на ожившие каменные изваяния или болотные кочки со спутанными корнями рук и переплетениями-отростками, которые вытягивались в сторону, и в тот же миг на них вырастали новые кочки, тут же отваливаясь с мокрым хлюпаньем и уползая дальше, плодя себе подобных. Кто-то дико хохотал, кто-то рыдал, кто-то кричал, откуда-то из тьмы доносились и вовсе неприличные звуки – громкие оханья и стоны вперемешку со смехом. Девчонки прижались друг к дружке и принялись молиться. Лукерья тут же встряхнула их за шиворот, прошипела злобно:

– Чего удумали? Вот я вас!

Она швырнула их к какому-то дереву и велела сидеть тут, пока она придёт.

– И только попробуйте спрятаться, бежать вам всё равно некуда, – пригрозила она и скрылась в толпе уродцев.

Девчонки ещё жарче зашептали слова молитвы, в тот же миг дерево, к которому они привалились в надежде спрятаться от всей этой вакханалии, зашевелилось и обвило их своими ветвями-лапами, пребольно впившись в кожу острыми сучками-пальцами. Девчонки вскрикнули и попытались вскочить на ноги, но неведомое чудище держало крепко, а в глубине листвы вспыхнули жёлтыми огнями два круглых глаза-плошки. Лукерьи не было долго. Наконец она вернулась в сопровождении высокого красивого мужчины в белой рубахе и чёрной длинной накидке, струящейся с его плеч до самой земли. Он взглянул с интересом на девчат и, засмеявшись, похвалил Лукерью, одобрительно закивав головою. Мужчина шепнул что-то дереву, то мгновенно разжало пальцы-сучья, и девчата, больно ударившись, упали на землю. Лукерья вновь схватила их за шиворот и потянула вперёд. Они долго пробирались сквозь толпу уродцев, среди которых мелькали то тут, то там красивые, полностью обнажённые девицы, кто с метлой в руках, кто верхом на борове, а одна сидя на каком-то пне, что носил её по воздуху, а та хохотала и дрыгала ножками. И тут, впереди, увидели девчата высокий трон, подножие которого лизали языки пламени, а на троне сидел… Девчата вновь зажмурили глаза, а сердечки их заколотились так сильно, что готовы были выпрыгнуть из груди. Они поняли, что на троне сидел сам сатана. На какой-то миг они, похоже, потеряли сознание, потому что очнулись только тогда, когда Лукерья уже тащила их в сторону и приговаривала:

– Вот и славно, вот и хорошо. Дивная мне будет награда за вас. Посидите-ка пока тут, а как время придёт да станем молодых поздравлять, тогда и ваш черёд будет. И отправитесь вы тогда за реку Смородину на веки вечные!

Лукерья расхохоталась и снова скрылась в толпе, а девчонки заплакали и принялись прощаться.

– И Маня, видать, не смогла нам помочь, – шептала сквозь слёзы Дуняшка, – Значит смерть наша пришла. Ты, подруженька, не оставляй меня там, на той стороне, авось сможем вместе держаться, всё полегче нам будет с тобой.

– Прости меня за всё, Дунюшка, – обняла её Марья, – Если чем обидела я тебя. Жалко, молодыми помирать, да что поделать. Некому нам помочь.

И вдруг сзади толкнул их кто-то в спину, девушки резко обернулись и увидели Маню.

– Манюшенька! Дорогая, разлюбезная наша Манюшенька! – вскрикнули они.

– Тсс, девки, тихо, – приложила палец к губам Маня, – Идите за мной.

И они тронулись сквозь толпу куда-то в сторону. Маня толкала перед собой двух подменышей, которые точь в точь походили на них самих, и видеть это было странно и жутковато. Маня отвела девчат подальше, где было темно и росли высокие чахлые деревья, на которых играли блики от огненной реки, отсюда хорошо виден был трон и тот, что сидел на нём. Девчонки содрогнулись.

– Вы сидите тут и носа не высовывайте, авось будем живы-не помрём, – улыбнулась Маня, – А я пошла.

Она вдруг порывисто обняла девчат, и расцеловала в обе щёки.

– Ничего не бойтесь, на Бога уповайте, всё в Его власти, – сказала она и исчезла в темноте.

Девчонки притихли, боясь проронить хоть слово и быть замеченными кем-то из многочисленных уродцев, снующих туда-сюда по берегу.

Сколько времени прошло, Дуняшка с Марьюшкой уже и не соображали, но вдруг началось на берегу движение и суета, все устремились к трону.

– Свадьба началась, наверное, – смекнули девчата.

Они увидели со своего места, как к трону, важно ступая, вышагивала страшная, уродливая коряга, под ручку с девицей, одетой в пышное белое платье, лицо её прикрыто было вуалью. Дойдя до трона, они остановились, и жених откинул фату с лица суженой, девчонки зажали рты руками, чтобы не закричать. Синее, опухшее лицо девицы с вывалившимся наружу языком и глазами было мертво, а на шее болталась верёвка, второй конец которой намотан был на руку-коряги жениха. Нечисть вокруг радостно запрыгала, загоготала, послышались аплодисменты.

– Удавленница! Удавленница! – вопили они в экстазе.

Тот, что на троне, приподнялся и сделал знак рукой. Жених припал к устам невесты и все вновь загоготали. Гости принялись поздравлять молодых и подносить им свои подарки. Подошёл и черёд Лукерьи. Она подтолкнула к трону подменышей.

– Маня успела, – переглянулись девчонки.

И тут раздался крик, полный гнева.

Сидящий на троне ткнул жезлом в лжеМарью и лжеДуняшку и те тут же упали на землю, принялись изворачиваться и обернулись мерзкими, бесформенными смоляными существами с извивающимися конечностями.

– Обман! – закричали все, – Обман!

Лукерья вздрогнула, попятилась, замотала головой.

– Нет, нет, я не знала, я сейчас найду настоящих! Нет!

Но твари тянули к ней свои руки-ветви-щупальца-копыта и выли.

– Даниил, помоги! – воскликнула Лукерья.

Но её спутник остался недвижим и лишь с ухмылкой взирал на ту, что много лет дарила ему тепло своего тела и делила ложе, приносила в жертву души и колдовала на ближних в усладу ему.

– Как же так? – потрясённая пробормотала Лукерья, – Ведь ты говорил, что любишь…

– Мы не умеем любить и ненавидим само это слово, – сплюнул тот, что называл себя Даниилом.

Сатана расхохотался и кивнул головой, указав на Лукерью. Тут же толпа чудовищ набросилась на неё, готовая растерзать и разорвать её в клочья. Как вдруг тускло светящееся облачко возникло в воздухе, оно становилось всё больше, разгораясь ярче и ярче. Все замерли и уставились наверх. Дуняшка с Марьюшкой тоже не сводили глаз с этого чуда. Внезапно в облачке, словно видение, возникла картина – их деревенька, берег реки, и молоденькая девушка, идущая с коромыслом. Она медленно шла и, улыбаясь, пела тихую, нежную песню. Она склонялась над цветами, срывала их тонкой рукой и плела красивый венок. Наконец она закончила его плести и надела венок на голову. Он был ей к лицу. Всем была прекрасна девушка, лишь маленький изъян имелся у неё на лице – одно веко её было опущено, и глаз слегка косил. Но даже это ничуть не портило её красоты, девушка была прекрасна, хотя и не знала об этом. Она подоткнула подол юбки и спустилась к воде, зачерпнула вёдра и поддев их коромыслом, хотела было поднять их на плечи, как вдруг Маня, вышедшая из-за деревьев, окликнула её:

– Лушенька!

Девушка в видении вздрогнула, всмотрелась вдаль, приложив ладонь к глазам и жмурясь от яркого солнца. Лукерья же, стоявшая посреди нечисти, опустилась вдруг на колени и, закрыв лицо руками, разрыдалась. Она узнала себя. Маня подошла ближе, и, протянув руку, подняла Лукерью с земли.

– Лушенька, раскаиваешься ли ты в том, как жила?

Сквозь рвущиеся рыдания Лукерья не могла вымолвить ни слова, она лишь кивала в ответ и всё плакала. Лицо её начало стремительно меняться. И вот уже не девица стояла на берегу, а старая женщина.

– А я тебя всегда любила и ждала, когда ты одумаешься, – улыбнулась ей Маня.

– Кто… Кто ты? – еле выдавила сквозь слёзы Лукерья.

– Душа твоя, Лушенька, чистая и светлая, та, которую ты променяла на дар свой колдовской, на дружбу с нечистым.

– Прости меня, – вымолвила Лукерья.

– Нам пора, – ответила Маня и взяла Лукерью за руки.

Нечисть подхватилась, зашумела, но Маня взмахнула рукой и все замерли вновь. В тот же миг Лукерья повалилась на землю, Маня вынула из груди её светящийся свёрточек, похожий на спеленатое дитя, и тут же яркий свет затмил всё кругом и ослепил глаза.

Очнулись Дуняшка с Марьюшкой в сугробе у дороги. Окна домишек светились ласковым тёплым светом. Они были в родной деревне.

– Марья, да нешто живы мы? – изумлённо выговорила Дуняшка.

– Кажись, живы, – пробормотала Марья, ощупывая себя руками. Шубейка её вновь была на ней.

Они поднялись на ноги и бросились со всех ног домой.

На следующий день пролетела по деревне весть – Лукерья померла.

– А Маня? – спросили Дуняшка у матери, узнав новость.

– Какая ещё Маня? – не поняла мать.

– Ну та, что жила по соседству с Лукерьей.

– Бог с тобой! Сроду там никто не жил, ведь пустырь там, лебедой заросший да муравой, козы пасутся летом, – ответила мать.

Дуняшка подошла к окну и, не говоря ни слова, присела на лавку.

– Как же это? – думалось ей, – Как же не было Мани?

В окошко легонько стукнули. Дуня вскинула глаза и увидела Гришку, что давно уж на неё заглядывался.

– Дуняша, выходи гулять, на гору пойдём кататься, – улыбнулся он ей.

Дуняша зарделась и, отпросившись у матери, выбежала из избы. Толпа молодёжи уже ждала её у ворот.

По пути зашли они за Марьюшкой. Та вышла в старом тулупчике.

– А где же шубейка твоя новая? – спросила Дуняша.

– Я её в печи сожгла, пока маменька с тятей не видали, – шепнула Марьюшка, – Да они и не помнят про неё, вот диво. Не хочу её носить, с неё всё и началось. Этот тулупчик мне куда милее.

– Эй, девчонки, – окликнул их Пётр, и глянул ласково на Марьюшку, – Чего там шепчетесь, айдате кататься.

И ребята с девчатами весело побежали к Пастушьей горе.