Помнила Дуняшка, словно в бреду, чёрные сплетения ветвей над нею, как густым куполом укрыли они её от метели и вьюги, и как кто-то тянул её, лежащую на спине, по снегу. А там, над куполом ветвей, сплетённых длинными, тонкими пальцами, то исчезали, то вновь загорались красные угли глаз и слышался злобный клёкот. Очнулась Дуняшка только почувствовав, как кто-то тычет ей в нос остро пахнущим пучком сухой травы. То ли от этого запаха вернулся к ней разум, то ли оттого, что трава была колючая и поцарапала Дуняшке нос, но действо возымело результат, и девушка пришла в себя и огляделась по сторонам. Она увидела, что находится в тёмной горенке. В расстёгнутом тулупчике сидела она перед раскрытой дверцей печи, в которой мерцали угли, и бормотала себе под нос:

– Поди прочь… Поди прочь…

– Не бойся, Дуня, нет тута его, – раздался голос над самым её ухом.

Дуняшка вздрогнула и повернула голову. Рядом с нею стояла Маня в длинном белом балахоне, голова её повязана была таким же белым платочком.

– Ой, Маня, – улыбнулась Дуняшка, – Это что же?

Она взялась рукой за кончики платка под подбородком у Мани.

– Так платок, – улыбнулась та в ответ широкой своей добродушной улыбкой.

– Я к тому, что никогда ещё тебя в платочке не видала.

– А-а, – махнула Маня рукой, – Это чтоб душегубца обдурить.

Вышло это так забавно, что Дуняшка рассмеялась, Маня, глядя на неё тоже захихикала и в раскосых её глазах весело заплясали отблески углей из печи.

Неожиданно Дуняшка спохватилась:

– Ой, Маня, а как же я тут оказалась-то? Ничего не помню. Только петуха огромного, чёрного, величиной с печь, а глазищи горят адским пламенем!

Маня покивала головой:

– Это Лукерьин петушок.

– Петушок, – эхом повторила Дуняшка, уж никак не вязалось такое ласковое слово с этим страшилищей.

– Да, – продолжала Маня, – Он такой. Может и маленьким быть, как все петушки, а может и раздуваться, как дом, и тогда берегись.

– Маня, так это ты меня спасла? – догадалась Дуняшка.

Та кивнула застенчиво, опустив раскосые глазки.

– Ой, Манечка, миленькая, спасибо-то тебе! – Дуняшка кинулась её обнимать, – Как же я испугалась его! Чуть было Богу душу не отдала.

Маня довольная похвалой смущалась и отмахивалась:

– Да будя, будя тебе! Ну, спасла.

– Да как же это ты меня из-под самого его носа вытащила?

– К забору пробралась, там у меня сад густой, ветки сплелись, ровно вон купол на храме, я знаю, я такой в городе видела, когда с богомольцами ходила в тем году. Вот душегубец меня и не приметил сверху-то. А после я досточку в заборе оторвала, да ты и повалилась ко мне. Я тебя схватила и домой, за воротник вот тянула, так оторвала маненько, ты не ругайся…

– Да что ты такое говоришь, Манечка?! Да я тебе жизнью обязана, а ты про воротник. Бог с ним, с воротником этим.

– Я тебя тяну, – продолжала Маня, – А этот вверху так и кружит, так и кидается! Да сучья мешают ему, не дают нас схватить. Так и улетел ни с чем.

– Маня, а чего он так на меня кинулся-то? Я, признаться, до того и не видела ни разу петуха этого, думала может люди брешут, сказки говорят.

– Не-е-ет, – протянула Маня, – Сама убедилась ты нынче, что есть он. А почто кинулся, того не знаю. Да вот тулупчик на тебе, вижу, Марьюшкин.

– Да, – протянула Дуняшка, – А как ты его узнала?

– Маня всё видит, – ответила та.

– Погоди-ка, Манюшенька, – прижала Дуняшка ко рту ладонь, – Уж не Марьюшку ли петух унести хотел? Не с ней ли меня перепутал?

– Ему-то всё равно кого тащить. А вот Лукерье нет, знать это она ему так велела. Она весь вечер нынче у окна сидит. Ровно караулит кого.

– Вон оно что, – тихо сказала Дуняшка, живо вспомнилось ей нынешнее марьюшкино откровение про то, как тятька Лукерьи обокрал её батюшку. Верно Лукерья зло задумала. Не зря Марьюшка боится её, видать, чует душой-то злобу её.

– Маня, миленькая, – глянула она на Маню, что сидела на лавке и с улыбкой гладила по спине своего полосатого котика, – А как же мне домой-то теперь?

– Нельзя домой, – со значением подняла вверх палец Маня, – Душегубец всю ночь будет летать, тебя искать.

– Да может не станет? – с надеждой поглядела Дуняшка, – Мне домой надо. Меня маменька потеряет.

Маня покачала головой:

– Иди, выгляни в окошко. Отчего я по-твоему лучину не зажигаю?

Дуняшка с сомнением выслушала Маню, и, поднявшись с пола, подошла к окошку. Окна в Маниной избе располагались низко, почти у самой земли и оттого сейчас наполовину замело их сугробами, но разглядеть, что творится на улице, можно было. Дуняшка наклонилась и прильнула к покрытому морозными узорами квадратику. На улице всё так же бушевала непогода, метель выла и билась в стены, причитала и стенала, ветер кружил в синей тьме бесчисленное множество снежинок, застилая небо пеленой. Поначалу Дуняшка ничего не могла разглядеть, а после вздрогнула и резко отпрянула от окна. Прямо над избой пролетело в снежном вихре что-то огромное, чёрное, почти невидимое, сливающееся с бурей, а после прильнула с той стороны к окошку страшная морда и зыркнула красным горящим глазом на Дуняшку. Та присела и ползком поползла обратно к Мане, которая спокойно продолжала сидеть на лавке и чесать кота, тот довольно мурлыкая, развалился кверху брюхом и млел от хозяйской ласки и от тепла жарко натопленной печи.

– Маня, ОН там, – Дуняшка, вся дрожа, ткнула пальчиком в сторону окошка.

– Ась? – откликнулась лениво Маня, – Да я ж об чём тебе и толкую. Он всю ночь рыскать будет.

– А может, если метель уляжется, то и петух этот дьявольский улетит?

– Не-е-ет, – помотала головой Маня, – Не закончится.

– А ты почём знаешь?

– Так Лукерья и наслала эту вьюгу. Злится она. На крыльцо выходила и колдовала. Маня всё видит.

Дуняшка вздохнула и присела рядом с Маней на лавку.

– Давай вечерять, – предложила Маня, – Там в закутке каша есть и каравай. Неси на стол. А после спать ляжем.