Паровая машина пыхтела и оглушительно стучала двумя поршневыми цилиндрами. Из мехов мощным напором шла струя воздуха и казалось, что весь огромный механизм дышит двумя гигантскими лёгкими, выплёвывая с натугой воздух в сторону новой плавильной печи.

— А мощь-то какая! — Фёдор прокричал это в сторону Ползунова, но его слова терялись в грохоте работающего механизма.

— Что? — не расслышал Иван Иванович.

— Мощь, говорю, вона какая! — Фёдор с восхищением и некоторой опаской смотрел на работу поршней. — Зверюга прямо, пыхтит-то вона как!

— Это да, мощность очень хорошая, — кивнул Фёдору Иван Иванович и сделал знак рукой к выходу из цеха.

Ползунов, Фёдор, а с ними Рум и Пуртов вышли на улицу.

— Ну что ж, дорогой Иван Иванович, поздравляю вас с почином, — Модест Петрович с уважением посмотрел на громаду нового цеха. — Теперь дело пойдёт совсем с другими резонами, верно?

— Верно, — согласился Ползунов. — Теперь плавка будет намного эффективнее, да и у мужиков руки освободятся для других дел.

— Так я не понял, Иван Иванович, это что же выходит, что и для моей водяной системы такую громадину надобно выстраивать? — Пуртов повернулся к Ползунову и вопросительно посмотрел на него.

— Нет, для водяной системы мы другой механизм сделаем, — успокоил купца Иван Иванович. — Там совсем иной подход требуется, хотя…

— Что такое? Думаете, что машина сия всё-таки потребуется? — пошутил Модест Петрович.

— Нет-нет, на такую машину у меня средств точно не достанется, — быстро проговорил Прокофий Ильич. — Это ж какие расходы на одну только медь понадобятся…

— Да не переживайте вы так, Прокофий Ильич, не переживайте, — улыбнулся Ползунов. — Просто у меня мысль одна появилась, но надобно её хорошенько обдумать…

— Иван Иванович, вы, конечно, вольны мысли свои обдумывать, но хочу сразу сказать, что затраты на такое предприятье мне не по карману будут… — Прокофий Ильич посмотрел на здание цеха. — Хотя… машина-то ваша и верно хороша… Её бы поменьше сделать ежели, так ведь и на другое какое дело приспособить может получилось бы…

— Вот о том и думаю… — Иван Иванович повернулся к Фёдору. — Ты давай, готовь плавильную печь и сразу ещё две, под которые мы место в цехе оставили, пускай их тоже начинают выкладывать.

— Так это самое, Иван Иваныч, может пока и на одной плавку попытать, а уж потом и про другие начать заботиться?

— Нет, на одну плавильную печь мы машину подключать не будем, — решительно отрезал Ползунов. — Пока две другие не выложите, машину запускать больше нет надобности.

— Так, а правда, Иван Иванович, машина-то ведь работает исправно, отчего же не хочешь на печь её сразу подключить? — спросил Модест Петрович, кивая в сторону грохочущих в цехе поршневых цилиндров.

— Модест Петрович, дело не в моём хотении, а в технических особенностях сего механизма. Ежели его на одну печь пустить, то толку будет мало, а раздув мощный. Выдувать больше станет, чем пользы приносить. Машина сия на три печи мной рассчитывалась, посему на три печи её и следует подключать… Это как ежели десяток коней в одну лёгкую коляску запрягать, — привёл Ползунов пример, который будет понятен его собеседникам. — Кони-то конечно коляску повезут, да только мотать её будет так, что мало не покажется. Потому ведь и следует запрягать много коней для карет больших и тяжёлых.

— Так, а чего же сейчас с машиной-то? — Фёдор ждал дальнейших уточнений.

— Машина пускай доработает и останавливается, больше огня под неё не давайте. Трубы гибкие подсоединяйте к первой печи и кладите две другие. Как выложите, то и их тоже гибкими трубами подключайте. Сроку вам на всё две субботы, посему начинайте прямо сейчас.

— А машина-то ничего, что гремит так?

— А чего тебе она, страшно что ли?

— Так непривычно ведь, мужики некоторые, из крестьян приписных которые, говорят, что протопоп на проповеди сию машину дьявольской задумкой обозначает, это, говорит, всё искушение от лукавого духа, дабы трудом ко спасению души мы не могли идти…

— Вот как? — Ползунов удивлённо посмотрел на Фёдора.

— Да, — Фёдор подтвердил свои слова. — Так и говорит, что мол там в машине сам сатана сидит и огонь раздувает, а иначе мол как это так выходит, что мёртвые медные детали вдруг оживать начинают и двигаться как живые. Это, говорит, только бес лукавый может мёртвое за живое выдавать, да ежели захочет так и ангелом света прикинется по надобности своей бесовской…

— А благочинный-то у нас вон какой красноречивый оказывается, а, Иван Иванович? — со смехом повернулся к Ползунову Модест Петрович Рум. — Он бы так на богадельню средства собирал красноречием-то своим, верно?

— Ты, Фёдор, иди пока, а про все эти разговоры и рассуждать не надо, сам же видишь, что ничего колдовского, или там как протопоп вам говорил бесовского, в машине сей нет. Вот о сём мужикам и давай своё точное уверение.

— Так я-то само собой знаю, — спокойно кивнул Фёдор. — Мне же своими руками сию машину собирать пришлось, и я точно знаю, что ничего там колдовского не имеется. Это ж как ежели котёл с водой крышкой накрыть да на огонь поставить, а крышка по закипению ведь подниматься начинает. Так ведь не бес же крышку сию поднимает, а вода закипевшая, от которой жар идёт и котёл распирает… Это мне понятно, здесь дело-то простое…

— Ну так вот сам видишь, что дело это ясное, так и мужикам тоже разъясняй, да вот про котёл на огне примером приводи, — Ползунов хлопнул Фёдора по плечу. — Иди, Фёдор, работай спокойно, а с протопопом мы беседу составим, выясним у него всё надобное.

Фёдор кивнул и ушёл обратно в цех, по пути крикнув кому-то из мужиков собирать людей для кладки двух дополнительных плавильных печей.

— Ну что, Иван Иванович, как вам нашего благочинного проповедь, дошла до сознания? — штабс-лекарь уже серьёзно посмотрел на Ползунова.

— Откровенно говоря, Модест Петрович, проповедь сия довольно предсказуема. Вот только один момент делает её несколько двусмысленной…

— Какой же?

— А такой, что произносится известным нам протопопом Анемподистом Антоновичем сия проповедь именно сейчас, когда вроде бы и уговоры различные с ним составлены по делам вполне важным и человеколюбивым… — Иван Иванович вздохнул. — Сколько добра не делай, а протопоп всё своё придумывает…

— Господа, — вступил в разговор Прокофий Ильич. — Мне кажется, что нам не следует так прямо перечить благочинному Анемподисту Антоновичу, ибо тогда он и неизвестно чего придумает. Худой мир он же всегда получше любой самой доброй ссоры будет.

— Так-то да, уважаемый Прокофий Ильич, — согласился с Пуртовым Иван Иванович. — Только надобно понять, от какой такой причины происходит проповедь протопопа Анемподиста, ведь не на пустом же месте он начал такое рассказывать крестьянам, верно ведь?

— Несомненно, что причина имеется у протопопа, да только как же вы хотите сию причину-то обнаружить? Он сам ведь прямо вам ничего не скажет, да и спрашивать про сии проповеди, значит на ссору направление иметь прямое… — Пуртов с сомнением покачал головой. — Ох, не нравится мне сия новость, ох не нравится…

— А вот у меня, господа, имеются некоторые соображения по сему поводу, — неожиданно сказал Модест Петрович. — И смею вас заверить, что соображения мои могут оказаться вполне себе той самой причиной, а точнее, тем самым человеком, с которым благочинный протопоп наверняка в сговоре состоит.

Ползунов и Пуртов одновременно повернулись к Модесту Петровичу ожидая разъяснений по поводу его заявления, и разъяснения не заставили себя ждать:

— Уж не обессудьте, господа, но кое-что мне, кажется, известно… Я бы и не придал этому большого значения, но вот сейчас становится понятно, что значение придать возможно потребуется.

— Так говорите же уже, о чём вам известно-то? — поторопил штабс-лекаря Прокофий Ильич.

— Да, правда, Модест Петрович, говорите уже без предисловий, — кивнул Ползунов.

— Да дело-то простое, — начал рассказывать Рум. — Некоторое время назад направлялся я к одному больному, старушка это, что при Петро-Павловской нашей соборной церкви подвизалась помогать. В общем у неё… Да на самом деле и не важно, что там у неё болело! — оборвал сам себя Модест Петрович. — В общем, пришёл я на приход, старушку эту по лекарской части посетил, да уже из боковых воротец уходить думал. Там ведь кроме заглавных ворот на территорию-то приходскую имеется ещё и небольшая такая калиточка, что к переулку Соборному выводит. Вот я уже шёл к этой калиточке, как увидел известного вам господина, полковника Петра Никифоровича Жаботинского, который как раз в заглавные ворота и входил. Мне сей господин не кажется приятным собеседником, а посему я поспешил было выходить, как от своего причтового домика, видно из кабинета своего, наш знакомый протопоп Анемподист Антонович вышел, да напрямик к полковнику Жаботинскому. Мне, право, было неудобно за ними прослеживать, да тут вышла от старушки моей больной посланница, нагнала меня у калитки и начала выспрашивать про снадобье лечебное да про разное такое. Я-то ей всё рассказывал, а сам поневоле видел, как благочинный протопоп что-то с полковником обсудили, да видно, что полковник-то свысока разговаривал. После вроде как Жаботинский в церковь направился, да протопоп Анемподист постоял, постоял, да опять окликнул Петра Никифоровича. После чего они вместе в кабинет благочинного-то и удалились. Да и моя собеседница как раз всё что требовалось узнала, и я пошёл из прихода, не особо придавая значения сему наблюдению… — Модест Петрович замолчал.

— И что же вы думаете сейчас по сему поводу? — спросил Ползунов.

— А сейчас я думаю, что неспроста сие моё невольное наблюдение состоялось, как и благочинный протопоп с Жаботинским неспроста тогда о чём-то говорили.

— Так отчего же вы думаете, что их разговор что-то значит? — Прокофий Ильич вопросительно смотрел на Модеста Петровича.

— А я, кажется, понимаю суть рассказа нашего уважаемого Модеста Петровича… — Ползунов задумчиво посмотрел в сторону нового цеха. — Да и сама сцена на многие мысли наводит…

— Вот-вот… — штабс-лекарь тоже посмотрел в сторону нового цеха, где ещё продолжала громко пыхтеть и стучать поршневая система запущенной паровой машины.

— Вы хотите сказать, что протопоп о чём-то договорился с полковником Жаботинским? — Прокофий Ильич проговорил свой вопрос с некоторым напряжением в голосе.

— Сказать здесь ничего определённого о каких-либо уговорах Анемподиста Антоновича и Петра Никифоровича нам невозможно, но вот сам факт такой их встречи наводит на определённые и даже скажу больше на самые неожиданные размышления, — Иван Иванович кашлянул и повернулся к собеседникам. — Вы же, я так полагаю, о том же думаете, верно, Модест Петрович?

— Совершенно верно, — утвердительно кивнул Рум. — Ну вот сами посудите, господа, полковник Пётр Никифорович Жаботинский приехал сюда совсем недавно, человек он здесь не просто новый, а совершенно чужой. А благочинный протопоп Анемподист Антонович здесь уже столько лет заправляет, что беседы проводит только с самыми необходимыми его надобностям господами. Да и удивительно ведь не только то, что протопоп с полковником вдруг не просто приятно поговорили, а ведь в кабинет проследовали! Значит были у Анемподиста Антоновича резоны такую отдельную беседу составить, разве не так?

— Это верно, протопоп наш просто так ни с кем в кабинет свой не ходит… — задумался теперь и Прокофий Ильич.

— Так ведь мало того, что в кабинет, а ведь вы бы видели, как благочинный протопоп перед полковником Жаботинским лебезил, как угодливо ему в лицо заглядывал, — добавил Модест Петрович. — Нет, господа, здесь совершенно определённо имеются некие резоны, которые Анемподист Антонович с Жаботинским думает получить!

— Только вот уж больно… наивно что ли вся эта история звучит, про бесовскую машину, да про дьявола, что сидит внутри и её детали шевелит… — Иван Иванович провёл ладонью себе по лбу. — Ведь это же совсем… мракобесие какое-то, не находите?

— А вот совершенно и не нахожу, — уверенно сказал Модест Петрович. — Совершенно не нахожу, уважаемый Иван Иванович, потому что сии разговоры как раз для приписного крестьянина и подходят, который по неграмотности своей во всё это сразу же и уверует, а ежели не уверует, то жена ему так темечко проклюёт словами протопопа, что не захочет мужик, да согласится. Посему мракобесием-то сии разговоры может быть и выглядят для нас с вами, а для протопопа это самое действенное средство свои интересы развивать.

— Так только мне всё же непонятно, господа, а причём здесь оказывается полковник Жаботинский, ему-то какой резон во всей этой истории? — Прокофий Ильич продолжал с сомнением смотреть на собеседников.

— Так в этом-то как раз и весь вопрос заключается, господа, именно в этом! — штабс-лекарь решительно показал в сторону заводского посёлка. — Жаботинский ведь ежели в сем деле интерес какой и имеет, так этот интерес ему надобно организовать исподволь, дабы самому напрямую остаться в должностном приличии. Вот и со школой общественной… ведь не напрасно генерал-майор вам, Иван Иванович, именно про полковника Жаботинского изволил указать как про надзирающего за школьным делом.

— Думаю, что здесь надобно разобраться, прежде чем какие-то окончательные заключения выносить… — проговорил Ползунов. — Всё же нам неведомо о чём разговаривали-то протопоп с полковником.

— Да, сие нам неведомо, да только выходит так, что проповеди свои благочинный протопоп начал сочинять как раз после той их встречи. Не находите, Иван Иванович, что сей факт довольно примечателен? — Модест Петрович был теперь уверен, что разговоры протопопа об опасности паровой машины прямо связаны с той встречей с полковником.

— Ну, ежели уж мы говорим о примечательных фактах, то на мой взгляд таковым является совершенно другое, — рассудительно возразил Руму Иван Иванович.

— И что же?

— Нам, как вы сами и заметили, совершенно неведомо, о чём разговаривали благочинный протопоп с Жаботинским. Они могли ведь говорить о чём угодно, а проповеди Анемподиста Антоновича могли оказаться просто случайно произнесены после сего их разговора, к какому-то может случаю просто пришлись…

— Верно, — согласился Прокофий Ильич. — Нам предмет разговора неведом, а говорить с амвона про бесовские искушения есть обычная работа любого протопопа, а уж тем более, ежели этот протопоп ещё и благочинный, и настоятель соборной церкви.

— Ну, допустим, что это так, — нехотя согласился Модест Петрович. — Что же тогда на ваш взгляд примечательно, ежели не этот факт?

— А примечательно то, уважаемый Модест Петрович, что проповедь такого содержания имеет некоторые побочные особенности. Сами посудите, ведь паровая машина не просто же моё изобретение, которое мы здесь сочиняем и строим по своим прихотям, это же дело государственного заказа, — Иван Иванович поднял указательный палец в знак значительности произнесённого им факта. — А ведь Анемподист Антонович трудится по духовному ведомству, которое тоже есть ведомство государственное, верно ведь?

— Я понимаю вас, Иван Иванович, — начал догадываться Рум к чему клонит Ползунов.

— Вот-вот, на скользкий путь ступил наш протопоп, а уж сам ли он придумал такие проповеди рассказывать, или его к сему кто-то другой подговорил, нам сие сейчас не в первую голову важно. Ведь выходит, что он людей таким образом побуждает государственное указание не исполнять, а это уже совершенно другой смысл имеет, разве не так?

— Господа, господа, — быстро заговорил Прокофий Ильич. — Я вас прошу, давайте пока обойдёмся без таких опасных выводов, нам с протопопом совершенно нет надобности сейчас скандалы устраивать.

— Так разве мы скандалы думаем устраивать? — спокойно ответил Иван Иванович. — Просто нам надобно верно понимать суть дела. При верном понимании мы же только себе резоны обнаруживаем. И первый резон в том, что протопоп теперь может оказаться в самом пренеприятном положении, только пока нет нужды о том с ним разговор составлять… А вот с полковником Жаботинским… — Иван Иванович ещё раз посмотрел на новый цех. — Давайте будем разумными людьми и оставим весь этот наш разговор между собой, до подходящего так сказать времени. Давайте о сем уговор с вами заключим.

— Я с вами совершенно согласен, уважаемый Иван Иванович, — быстро закивал Прокофий Ильич.

— Да, при таком рассмотрении дела я тоже думаю, что пока следует разговор наш оставить между собой, — согласился Рум.

— Значит так и сделаем, — кивнул Ползунов, понимая, что теперь у него против Жаботинского есть хороший козырь. Осталось решить, как лучше его разыграть.