Царские милость и гнев, как известно, рука об руку ходят. Но чем больше я узнавал реальность, тем сильнее во мне зрело возмущение теми тяжелейшими условиями труда, в которых приходилось работать моим сподручным. Вообще, в первые же дни я на себе испытал все прелести быта восемнадцатого века.

Проснувшись утром, я первым делом решил умыться. Зимнее умывание оказалось ещё тем удовольствием. Надо было зачерпывать в кадушке ледяную воду и просто растирать ей лицо. Вообще это можно назвать даже полезным, ведь организм моментально просыпался и как бы трезвел ото сна. Эта часть процедуры мне как раз даже понравилась, тем более что закаляться мне было привычно, благо всю жизнь поддерживал себя в форме и обливался холодной водой регулярно.

А вот что стало камнем преткновения, так это чистка зубов. Оказывается, об этой простой и такой привычной в моём родном времени процедуре никто здесь не то чтобы не думал, об этом просто не могло идти речи. Мужики просто продирали глаза и шли по темноте к плавильным печам. Какая уж здесь чистка зубов?

Только мне такая практика продирания глаз и вечного запаха изо рта виделась совсем в ином свете. И дело даже не в запахе, здесь нет стоматолога! Здесь нет нормальной медицины! Здесь много чего нет.

Здесь и сейчас я был единственным носителем знаний будущего и просто обязан был поддерживать здоровье своего организма в порядке, чтобы элементарно иметь возможность выполнить задуманную миссию по совершению научного прорыва.

Зубная боль должна была быть исключена, поэтому первым делом я наломал еловых веток. Ели и сосны росли здесь повсеместно, хотя и довольно редко, так как большинство деревьев было вырублено на растопку печей или для возведения грубых заводских строений. Из веток я заварил крепкий хвойный отвар и утром прополоскал им рот.

На первое время пойдёт, но нужно что-то придумать насчёт зубной щётки и пасты или хотя бы зубного порошка.

Правда, оказалось, что настой закисает уже к вечеру. И тогда я усовершенствовал его, разбавив слабым раствором местного самогона, который мужики называли почему-то спиртом. Этот самый «спирт» пришлось поискать, но в конце концов удалось получить в местной горной аптеке небольшой (по виду грамм на сто) пузырёк из толстого зелёного стекла.

Как мне это удалось? Всё очень просто. Именно при аптеке трудилась одна вдова, у которой я столовался, она-то и помогла достать необходимый ингредиент. Правда, она решила, что мне он необходим для непосредственного употребления внутрь.

— Иван Иваныч, вы как-то раньше спиртом вродеть не интересовались, — Акулина Филимонова, так звали мою кормилицу, хитро усмехнулась. — Али к барышне какой собрались, да для храбрости решили чо ли?

Акулина Филимонова — дородная женщина лет тридцати. Хотя она могла быть и моложе, но просто люди здесь и от сурового быта, и от непосильной трудовой повинности, и от примитивных бытовых условий жизни становились на вид намного старше настоящих своих лет. Ходила Акулина в каких-то неохватных юбках и за словом в карман не лезла.

И очень удивилась, когда я объяснил истинную причину моей просьбы.

Когда я пошёл за заветным пузырьком, Архип отправился со мной. При виде Акулины он как-то стушевался, начал что-то невнятно бормотать про свою занятость на производстве.

Я сразу понял, что у него есть на Акулину виды.

Да и сама она, как казалось, была не против его внимания. Архип, суровый мужик, который мог запросто приложить нерадивого работника по шее, при Акулине стал угрюмым и тихим. Сама же вдова вела себя без развязности, хотя и свободно смотрела на Архипа и его засаленный рабочий бушлат:

— Ты одёжу-то приноси, Архип, почищу тебе хоть, а то вона как, весь неухоженный ходишь-то.

— Ну так это ж… тружусь вот…

— Приноси, приноси, почищу тебя хоть малость, глядишь и жених из тебя выглянет, — засмеялась Акулина, а Архип приободрился и даже слегка нахохлился как голубь перед голубихой.

— А чего, вот возьму и принесу, чего мне станется-то.

— Ну и славно. А вы, Иван Иваныч, вечером-то к себе заберите кашу с похлёбкой, чашки после здеся оставьте, я заберу, а то мне нынче по хозяйству забот-то видно прибавится, — и опять глянула на Архипа. — Вон, Архипушка-то поди не обманет, одёжу поднесёт, до утра ведь почистить надобно.

После нашего похода к Акулине Архип шёл молчаливый, но чувствовалось, что он доволен сегодняшним днём. Мне же их любовные дела были сейчас не так важны — люди взрослые, сами разберутся. А потому я заговорил о завтрашнем дне:

— Слушай, Архип, завтра я буду как обычно на заводских делах, так что ты давай там, порядок чтобы был.

— Так нам чего, — очнулся Архип от своих приятных размышлений об Акулине, — у нас там всё движется. Второй день же ты не был, там ничё такого не было за это время. Только вот цилиндру перековываем, так это до утра справим.

Я кивнул, соглашаясь. Однако, кроме паровой машины у меня было желание облегчить быт. А именно — сделать водопровод.

Я прекрасно понимал, что столько металла мне никто не даст, да и чтобы отлить трубы тут целое производство налаживать придётся. И когда-нибудь я это сделаю. А водопровод хочется уже сейчас.

И с обожжённой глины тоже пока не получится, по той же причине — нужно налаживать производство. А это время и рабочие руки.

Если бы можно было заинтересовать местных купцов, то всё быстро нашлось бы — и люди, и металл, и производство наладили бы. Но как их заинтересовать? Если только сделать временный водопровод, из доступного материала, скажем, из лиственницы. А что? Лиственницы тут полно, были бы столяры.

Тем более, что в истории земли деревянные водопроводы были, правда там использовалось полое внутри дерево, и морозов, как тут у нас, не было, но тем не менее. Лиственница не гниёт, в земле будет хорошо себя чувствовать, для демонстрации вполне сгодится. А трудозатраты с лихвой окупятся, когда купцы увидят в водопроводе для себя пользу и выгоду, и захотят водопровод не только на производство, но и к себе домой. Тем более, что по металлическим трубам можно и горячую воду подавать.

Потому я спросил:

— Ты вот скажи мне, Архип, есть у нас кто мастер столярного дела?

— Да откуда ж тут столяры? Тут же приписные тока, откуда среди них краснодеревщики?

— Ну… а плотник есть? — снизил я свои притязания.

— А-а, ну так этого дела здесь много ума-то не требуется, здесь же почти каждый по плотницкому может, ну по мелочи в основном, хоть есть и прямо мастера. А чего сделать-то надобно?

— Да вот я начерчу тебе рисунок тогда. Мне надо такие трубы, ну как вот печная железная, только деревянные, и не такие толстые. Где-то вот такой толщины, — я показал, согнув большой и указательный пальцы в кольцо сантиметров пять в диаметре.

— А, так это совсем тонкая, в вершок всего на срезе-то.

— Да, примерно вершок, — я с благодарностью вспомнил советскую систему образования, где кроме прочего на инженерном школьном кружке мы учили старые системы мер и даже делали на их основе простые чертежи.

— А по длине много такая труба должна быть?

— Ну, здесь разные надо. Какие-то в локоть длиной, а какие и в аршин, — мне нужны были трубки примерно по полметра и ближе к метру длиной, но важна была не столько их длина, сколько диаметр. — И ещё знаешь, надо чтобы одна вершок толщиной, а одна чуть поболее, чтобы вставить одну в другую можно было, и туго чтобы вставлялась, крепко.

— Так туго можно и соломой накрутить для надёжности, — Архип был идеальным помощником и схватывал суть дела почти сразу.

— И трубы надо делать только из лиственницы…

Вечером я опять направлялся на церковный двор на нашу с протопопом Анемподистом договорённую встречу. Настроение моё было хорошим, а во рту ощущался хвойный привкус. Получив от Анемподиста работников, я решал сразу несколько задач.

Во-первых, паровая машина будет изготовлена в необходимый срок, так как из документов в сундучке Ползунова (в моём сундучке, в моём! Надо было свыкаться с этой мыслью) следовало, что Императрица выдала стипендию не просто так, а с условием изготовления опытного образца к концу весны этого года.

Во-вторых, я мог параллельно обустраивать быт. Причём уверен, мои разработки станут интересны местному купечеству, а из этого следовало моё «в-третьих».

В-третьих, создав кое-какие простые приспособления для облегчения быта (например, умывальник с соском как на старой доброй советской даче, а после и водопроводное снабжение как для заводского производства, так и для дома) я получу возможность и, главное, средства для реализации более серьёзных инженерных проектов.

В общем, на встречу с Анемподистом я шёл в самом хорошем расположении духа. Вокруг давно потемнело и только благодаря светлому снежному покрову дорога казалась чуть-чуть освещённой. «Фонари бы здесь поставить… — думал я попутно. — Да ещё бы снег чистить машиной не помешало бы…».

Да, возможности невероятные были пока только в моей голове, а по факту здесь же ещё даже конь не валялся. Одни трубки для водопровода сколько усилий потребуют, а ведь их и правда придётся на первое время деревянные делать. Схема-то простая вроде, только она простая в двадцатом веке, где в хозмаге гвозди и гайки, а на складе металлические трубы разных диаметров. Здесь же придётся всё делать с нуля, да ещё и из подручных средств.

Вспомнился старый анекдот, где иностранец рассказывает своим соотечественникам, как советские слесари при возникновении нештатной ситуации могут всё исправить с помощью простого молотка и какой-то там матери.

Мне предстояло сделать намного больше, чем любому слесарю, но, как говорится, взялся за гуж, не говори, что не дюж.

Так размышляя, я подошёл на уже знакомый церковный двор. Вокруг ни огонька, только в окне трапезной мелькает слабый свет и видно, как мечется туда-сюда тень человека.

Что ж, если есть тень, значит есть и человек, а значит спросим у этого человека, где Анемподист. А может это сам протопоп и бродит, ждёт меня, хотя странно, что он не в кабинете. Я подошёл и открыл дверь трапезной.

На меня пахнуло какими-то остатками запахов еды и теплом печки. В трапезной действительно оказался протопоп Анемподист. Он посмотрел на меня несколько угрюмо и стало понятно: что-то изменилось за время, прошедшее после нашего утреннего разговора.

— А, это вы, Иван Иванович… — в какой-то задумчивой рассеянности проговорил протопоп.

— Вечер добрый, Анемподист Антонович, вот, пришёл завершить наш утренний разговор. Как договаривались, — я прикрыл за собой дверь и войдя в помещение остановился. — Вы позволите? — показал я на стул. — День тяжёлый был, да и в ногах правды нет.

— Садитесь, садитесь, дорогой Иван Иванович.

Анемподист и я сели на простые стулья, глядя друг на друга через разделяющий нас обеденный стол.

— А ведь так и есть, Иван Иванович, так и есть… — нарушил молчание протопоп.

— Что вы имеете в виду? Что день тяжёлый, или что правды в ногах немного?

— Да в общем-то всё вот это сразу и имею в виду, — он обвёл рукой вокруг себя как бы обобщая и обречённо констатируя факт.

Что-то протопоп юлил. И мне это совсем не нравилось.

Я мысленно прокрутил в голове план, который изложил протопопу утром, и не нашёл там моментов, которые позволили бы этому церковнику соскочить с крючка. Однако то, что я сейчас видел, именно на это и было похоже.

— Вы извините меня, уважаемый Анемподист Антонович, но как-то это обще звучит, а у нас дело-то вполне конкретное и простое. Вы не находите?

— Эх, дорогой Иван Иванович, мы-то может и находим то да сё, а только обстоятельства в лице других, так сказать, людей… — он пожевал губами. — Достойных, конечно, людей и всевозможно уважаемых… Обстоятельства, так сказать, всё с ног на голову переворачивают порой. Так что ни в ногах этих, ни в голове порой никакой правды и не сыскать.

— Я вижу, что ваш день как-то утомил вас, может случилось что-то?

— Случилось, дорогой Иван Иванович, случилось… — протопоп опять замолчал и было видно, что он весь вечер готовился к нашему разговору, но видно так и не надумал что и как следует говорить. — А давайте-ка чайканём с вами, вот и чайничек уже готов, — неожиданно предложил Анемподист. — Вы, дорогой Иван Иванович, пожалуйте вот, — он пододвинул ко мне чайник и чашку. — Дьяка я уже отправил, так что сами поди, по-простому, так сказать, без церемоний… да и без чужих ушей поговорим.

А может, я и поспешил с выводами, может, протопоп ещё какую выгоду выкрутить хочет?

Ну это пусть хочет, я тоже не лыком шит.

Надо бы разговорить его.

— Что ж, вечер студёный, можно и чаю попить, с удовольствием, — я пододвинул чашку и налил себе из чайника густо пахнущего какими-то травами чая, отпил глоток. — Славный у вас чай, уважаемый Анемподист Антонович, целебный.

— Эх, да ежели бы такая целебность от всех наших дел была, чтобы вот так вот, запросто да по-простому… А то оно же как выходит, всё вроде бы слава богу утром кажется, а в обед уже и дела расстроены вдруг случаются, — протопоп тоже отпил глоток и отставил чашку в сторону.

— Ну так я понимаю, вы мне сообщить что-то хотите. Не напрасно же о деле так сокрушаетесь. Верно я понял?

— Эх, Иван Иванович, всё верно, в корень, так сказать, зрите, как и следует христианскому разумению в глубину созерцать, проникать, так сказать, в самую суть души ближнего своего.

— И что же нашему делу препятствует?

— Да не то, чтобы препятствует, но трудность, так сказать, несомненная проявилась, — протопоп глянул на меня и выдохнул, как в прорубь нырнул: — Не смогу я работников вам отрядить. Видно нет у нас такого влияния на обстоятельства, чтобы эти, так сказать, обстоятельства превозмочь.

Протопоп явно старался найти подходящие слова для объяснения, да, судя по всему, боялся сказать лишнего. Значит здесь кто-то вмешался. Интересно, кто же это такой, что и Анемподист его опасается?

— Что же за обстоятельства такие, неужто сбежали все, или того хуже, померли вдруг? — попробовал я разрядить обстановку шуткой.

— Да господь с вами, живы все, слава тебе господи, да и бежать куда им, по зиме-то. Нет, дорогой Иван Иванович, здесь дело государственного, так сказать, порядку, — протопоп опять замолчал, а мне уже стала надоедать его уклончивость.

— Анемподист Антонович, уважаемый, да скажите уже, что же случилось-то. Может и не так всё окончательно, а есть и выход из ситуации. Мне же понимать суть дела важно, иначе ведь и наше дело важности государственной может под угрозой оказаться, — я решил деликатно напомнить Анемподисту о том, что это не просто моя идея с паровой машиной, а проект, одобренный на самом, как говорится, верху.

— Да-да, вот и я про то же думаю. Как бы нам эту мысль до уважаемого и высокого разумения его превосходительства генерал-майора начальника Канцелярии, Фёдора Ларионовича донести. Он ведь был сегодня, да вот как раз при вас же и докладывали о его ко мне приезде. Мужиков, говорит, забираю, всех подряд. На лепку и обжиг кирпича для предстоящего прожекта. Задумал он пожары сократить, ну, стало быть, строительством здесь задумали заняться, каменные построения на место деревянных решили застраивать по всему заводскому нашему поселению, — на одном дыхании проговорил Анемподист и откинулся на спинку стула, словно наконец снял с плеч этот груз и теперь возложил его на меня.

Действительно, груз этой новой информации оказался неожиданно тяжёлым. Тягаться в важности проектов с начальником Канцелярии следовало очень осторожно. Здесь нужен был особый подход.

Я стал быстро прокручивать возможные варианты, но о чём бы и как бы ни говорить, а всё сводилось к одному единственному козырю — имеющемуся у меня разрешению за подписью самой Императрицы.

Иметь такие козыри с одной стороны очень выгодно, но с другой — крайне опасно. В неумелой подаче они могут сыграть против тебя, да ещё и так сыграть, что уже отыграться будет почти невозможно.

Я уже стал понимать, что чиновники здесь очень похожи на чиновников из двадцатого века, но разница всё же была. Здесь, в далёком сибирском поселении начальник Канцелярии являлся практически неограниченным правителем местной административной системы, который к тому же происходил из военного сословия.

Фёдор Ларионович Бэр был офицером высшего звена, а значит, у меня имелся ещё один козырь — преимущество, которое даст моя машина в военно-техническом плане. Проще говоря, формальное распоряжение с самого верха я имел, оставалось найти способ, чтобы на местном уровне это распоряжение приняли как часть здешних планов. Это было крайне трудно сделать, но… возможно.

Но нужно было и протопопа оставить на крючке, а то кто его знает, как события повернутся.

— А знаете, уважаемый Анемподист Антонович, всё, что ни делается, делается к лучшему.

— К какому же здесь лучшему, ежели мужиков нет? — тяжело вздохнул протопоп. — Мне-то не пристало в дела государственные вмешиваться, препятствовать, так сказать, государственному устройству.

Я уже понял, что Анемподист просто хочет и рыбку съесть, и сковородку не помыть, но это даже хорошо. Не будет мешать реализации моего плана. Надо только закрепить наше утреннее соглашение прямым ответом протопопа, ведь он не должен забывать о своей выгодной части договора.

— Нет, нет, конечно же, разве возможно государственному делу препятствовать, — я успокоительно помахал перед собой руками. — Мы же только способствовать стремимся, верно?

— Всенепременно, это без всяческих сомнений, — быстро подтвердил Анемподист.

— Вот и славно. Вы мне только скажите, ежели в нашем с вами деле обстоятельства вернутся к тем же, о чём утром с вами беседовали, то вы остаётесь в том же убеждении? Ну, если представить, что работники у вас как бы остаются, а я, по нашей договорённости, беру их на производство в помощь. Если так, то наш договор в силе будет?

— Я уж не разумею даже как так может случиться, здесь только ежели обстоятельства будут так благоприятствовать вам, что и сам Фёдор Ларионович возражений не возымеет, то тогда никаких препятствий для нашего дела я не наблюдаю, — было видно, что Анемподист оживился и даже как-то заблестел глазами на появившуюся надежду к сохранению своего выгодного интереса.

— Что ж, на том и порешим, а уж как дальше будет, то… по обстоятельствам поглядим, — я поднялся и накинул на плечи тёплый плащ.

— Позвольте, дорогой Иван Иванович, провожу вас, — Анемподист тоже поднялся и надел тяжёлую шубу.

Мы вышли на церковный двор. Морозный ночной воздух казался приятным и спокойным. Над головой горели маслянистые пятнышки звёзд, а чуть ближе к краю горизонта висел крупный лунный полумесяц.

В этот момент я понял, что трудности преодолимы, надо только выспаться… И не забыть утром прополоскать рот хвойной настойкой.