Мы с Агафьей шли по начинающей раскисать от тепла под ногами широкой центральной улице.

Акулина Филимонова осталась в лазаретной ходить за Архипом, но клятвенно пообещала, что моё «пропитание» (так она называла и ужин, и обед, и завтрак) будет готово как обычно. Да и наверняка она теперь будет занята готовкой с особым энтузиазмом, чтобы и Архипушку своего на ноги скорее поднять.

У Архипа одна нога действительно оказалась сломана, но, судя по словам Модеста Петровича, перелом был лёгкий, а может даже и только трещина в кости. В любом случае рентгеновский аппарат ещё не изобрели, а значит оставалось только ждать и делать выводы из внешнего осмотра и дальнейшей скорости выздоровления травмированного Архипа. Вторая нога, судя по всему, осталось целой, только сильно ушибленной и возможно растянутой где-то в области ступни.

Вообще ситуация, конечно, абсолютно дурацкая. Архип зашёл в цех, чтобы сделать осмотр подпорок и перекрытий цехового здания. Да вот только именно в этот момент и свалилась крыша, прямо на Архипа и свалилась. За два десятка лет существования цеха, крыша никогда не ремонтировалась и доски настолько отсырели и набрали влаги, что их вес стал почти равен весу бетонных балок, но крепость-то оставалась не бетонная. В общем, переломились доски и утянули за собой половину крыши, а затем и всю стену обрушили.

Это только в описании занимает больше времени, чем понадобилось на обрушение, потому Архип и не успел никуда отпрыгнуть. Да и куда там было отпрыгивать, ежели за спиной печь, впереди стена, а сверху валится куча толстых тяжёлых от влаги досок. Хорошо хоть голову никакой доской или бревном не пробило, а то ведь тогда совсем пиши пропало, был и не стало бы доброго человека.

Правда, не было бы счастья, да несчастье помогло. Тот мужичок, Фёдор, который когда-то со своими соработниками выходил из пивной избы и подшучивал над Агафьей, он оказался вполне себе человеком с пониманием. Увидев, как я растаскиваю брёвна и помогаю достать Архипа, как ищу под завалом других мужиков, он как-то проникся наконец смыслом моих поступков и видимо решил стать соратником в нашем деле перестройки завода. Это было очень кстати, так как у некоторых приписных мужиков Фёдор явно имел негласный авторитет, а это большое дело для работы в бригаде.

Конечно, не стоило торопиться с выводами и надо было посмотреть на Фёдора в новом качестве, дать ему какое-то задание на проверку. Лучше всего было поставить его руководить рытьём котлована под новое цеховое здание, а там и поглядим, так ли уж он проникся нашим замыслом, или просто из ситуации хочет выгоду себе извлечь да авторитет получить ещё больший для своих целей. Короче говоря, завтра же дам приказ начинать подготовку места и рытьё котлована.

Другое дело, что без Архипа водопроводные каналы рыть точно было нельзя, здесь нужен архипов опыт и понимание уже известных ему нюансов. Но это ничего, ежели нога действительно только с трещиной в кости, то при уходе Акулины Архип быстро должен поправиться. Тогда как раз земля уже оттает как надо и можно водопроводными каналами заняться. Ничего, это, как говорится, преодолеваемые трудности.

Для паровой машины детали отольют в цехе под моим наблюдением, здесь придётся самому следить, иначе никак. Плохо, конечно, без Архипа, но будем решать по ситуации, где-то просто себе прибавлю дел, где-то Фёдор должен справиться, а с чертежами — Агафья Михайловна работает и очень даже здорово это делает…

На самом деле, все эти размышления протекали в моей голове пока мы несли Архипа в лазаретную, раскланивались с Модестом Петровичем и говорили с Акулиной о «пропитании». Агафья всё это время как-то естественно и спокойно была рядом, и я даже не сразу заметил её присутствие в аптеке. Когда же увидел, то с удивлением поздоровался и продолжал нашу процедуру доставки больного до кровати в лазаретной комнате.

Когда я вышел на крыльцо аптеки, то Агафья Михайловна терпеливо стояла там и явно ожидала меня. В руках у неё была большая папка из толстого картона или тонкой древесины с двумя медными застёжками по краям. Она спустилась с крыльца, и я последовал за ней.

И вот теперь мы шли с Агафьей по улице, но не в сторону жилой застройки, а в сторону заводской территории.

— А я, Иван Иванович, чертежи вам скопировала, вот, — она показала глазами на папку в её руках. — Только хочу спросить у вас об одном… — Агафья замолчала, словно подбирая более точные слова.

— Спросить? С чертежами что-то трудности вызвало? — я повернулся и посмотрел на руки, сжимавшие папку, потом понял, что как-то неприлично заставлять девушку нести при мне мои же чертежи, да ещё в довольно большой папке. — Вы позволите?

Агафья остановилась и передала папку мне. Я ощутил по весу, что это всё же тонкое дерево, что было и неудивительно, ведь картон ещё не изобрели. По крайней мере, мне казалось, что картон появился ближе к концу девятнадцатого века.

Секунду подумав я вдруг вспомнил, что кажется читал что-то по истории технологий и там говорилось, что в России картон появился в начале двадцатого века, когда в 1910 году в Выборге открыли первую фабрику. Хотя там же говорилось, что ещё в Древнем Египте знали нечто подобное картону. Ну и, само собой разумеется, о картоне знали в месте изобретения бумаги, в Древнем Китае тоже было что-то вроде того. В Испании тоже, там уже в тринадцатом веке на первых фабриках склеивали несколько листов и получали толстую бумагу типа картона. Но сейчас у меня в руках была явно папка из тонких листов древесины, причём сделанная довольно искусно и надёжно.

— Иван Иванович, вы будете так любезны показать мне уже готовые части машины? — Агафья смотрела на меня вопросительно, но было ясно, что она просит уже твёрдо, — Я вот и одета совершенно подходящим образом, — она отступила на два шага и сделала один оборот вокруг своей оси, демонстрируя тёмный полукафтан без опушки и простую суконную юбку.

— Да, Агафья Михайловна, мне совершенно не остаётся ничего другого, кроме как выполнить вашу просьбу, — я улыбнулся. — Кроме того, я же теперь ваш должник за помощь с чертежами.

— Да что вы такое говорите, мне же только в радость вам помогать. Здесь разве что чтением можно себя занимать, а чертежи копировать ведь даже и не мечтала. Теперь обучение моё самое прямое применение находит благодаря вам, Иван Иванович.

— Что же, скажу вам откровенно. Ваш труд для меня очень важен, и я вам признателен за такое участие, — я повертел в руках папку. — А папка-то прямо загляденье, здесь такой и в Канцелярии мне не доводилось видеть.

— Это в столице довелось обнаружить, я на всякий случай несколько таких папок запасла. Вот, видите, пригодилось значит, — Агафья помолчала и добавила: — Мне показалось, что будет разумно вам такую папку передать, дабы чертежи в должной сохранности были.

— Да вы что же, уважаемая Агафья Михайловна, как мне возможно такую добрую вещь у вас забирать⁈

— Вполне себе возможно, ведь это же не вам личный подарок, а для дела прибор полезный. Вы же сами говорили, Иван Иванович, что дело это должно понимать как государственной важности, так разве для того не могу и я поспособствовать?

— Ну что же, ежели таким образом рассуждать, то, пожалуй, и правда надобно как инструмент воспринимать папку сию.

— Надобно, точно вам говорю, надобно, — Агафья Михайловна вдруг остановилась и повернулась ко мне. — Иван Иванович, а я ведь ещё об одном у вас спросить хотела.

— Ещё об одном? О чём же? — я тоже остановился.

— Знаете, когда я чертежи ваши копировала, то заметила на них сетку продавленную. Только при внимательном рассмотрении мне показалась сетка сия довольно отличительной от аршинного и саженного измерения, что принято в таких планах. Скажите, а что же это за сетка такая? Похоже на рисовальный план, да не художественная эта сетка, ведь я же и рисованию обучалась, знаю какие там упражнения применяются.

Я внимательно посмотрел на Агафью Михайловну. Очевидно, она обнаружила мои наброски разметки для десятеричной системы измерений. Только как мне ей объяснить эту систему? Разве что… обучить?

— А вы довольно наблюдательный ум имеете, уважаемая Агафья Михайловна, ведь эта система мерная, которая пока не очень здесь известна.

— Что же за система такая? Я ведь и ещё одно заметила… — с увлечением добавила Агафья, — Там же всё на десятки поделить можно, и… мне это довольно удобным показалось.

— Вы прямо-таки гений, Агафья Михайловна, — без иронии воскликнул я. — Ежели эту систему без обучения обнаружили это ещё одно, так вы и про измерение десятками заметили!

— Ну так это трудно не заметить было, ежели внимательно-то рассматривать. А как же не рассматривать, когда для скопирования только это и надобно делать прежде любого начертания копии.

— Что же, должен признаться, что это и правда такая мерная система, где не аршинами и саженями, а десятками и сотнями измеряют предметы, ну или вообще размеры любые.

— А отчего так?

— Отчего? — я задумался, пытаясь привести понятный Агафье Михайловне пример, а потом меня осенило. — Так вот сами посмотрите, ведь мы же каждый день перед глазами такое разумное исчисление наблюдаем, — я зажал папку подмышку и вытянул перед собой обе ладони. — Пальцев у человека на двух руках десяток, да и на ногах также. Вот и получается, что ежели говорят, что чего-то можно по пальцам пересчитать, то нам сие выражение можно ведь понимать через прямой счёт этих самых пальцев.

— И верно ведь! — Агафья опустила глаза и словно впервые посмотрела на свои кисти рук, — И верно же ведь! Как же я это сама-то не догадалась?

— Не скажите, Агафья Михайловна, не скажите. Вы как раз догадались о самой сути счёта, а это даже дороже стоит. По пальцам-то любой мог бы, а вы по чертежам обнаружили сию закономерность, где никаких пальцев нет, где абстракция, так сказать, полнейшая. Геометрическое и математическое понимание для сего требуется.

— Надо же, — тихо и задумчиво проговорила Агафья. — А ежели так считать, десятками-то, то какая тогда выгода?

— Выгода здесь в большей простоте счёта. Вот сейчас как считают, по двенадцать, по дюжинам, верно?

— Верно.

— Вот, — я взял папку перед собой и провёл по ней пальцем, показывая воображаемую линию, — А ежели мы вот представим, что на линии точка, а от неё сто одинаковых делений по линии отмерим, как вот сто лет допустим. Что тогда на сотом делении будет?

Агафья задумалась, посмотрела на поверхность папки и, видимо, представила эти сто маленьких делений. Потом подняла на меня глаза:

— Думаю, что на сотом делении один век получится, верно?

— Без всяких сомнений именно так и будет! А после ещё ста делений — ещё один век отмерится, ну и так дальше сколько угодно. И заметьте, ведь в каждом веке будет сотня лет.

— Так, а как же иначе-то, ежели век из сотни лет и составляется?

— Никак иначе и не требуется. Только попробуйте в эту сотню лет уложить несколько раз по двенадцать, получится ли у вас это сделать без остатков всяких?

— А ежели по десять, то ведь ровно десять раз и получится! — сообразила Агафья.

— Точно! Вот потому века измерять десятками намного удобнее, чем по двенадцать.

— Ну так это же века, а на чертежах-то ведь совсем другое измеряется.

— Здесь возразить вам ничего не возможно, так и есть. Но ежели посмотреть на математику, которую и вы изучали по заботе родителей ваших, то там ведь важно для исчисления и расчётов что-то единое иметь, а ежели мы время уже сколько сотен лет сотнями лет каждый век исчисляем, то ведь и все остальные исчисления можно к этому привести, тогда и получается, что и время на десятки, и размеры предметов на них же делим и не надо для каждого расчёта отдельную математическую линейку выдумывать. Так удобнее для всего, поэтому я и применяю это мерное правило уже много времени.

— Мне кажется, что это и правда полезно, но непривычно как-то только. Все же другим счётом пользуются…

— Ну, все, — я повёл рукой перед собой. — Все много чего делают, да не всё это оказывается верным. Про солнце вот тоже все думали, будто оно вокруг земли нашей кружится, так ведь оказалось совсем не так. Разумение нам ведь дано, чтобы постепенно открывать разные закономерности, а после открытия проверять их на практике. Вот и показывает моя практика, что десятками измерять намного удобнее, поэтому и измеряю так.

— Мне бы обучиться этому правилу понадёжнее, чтобы разные исчисления тоже как вы, Иван Иванович, делать можно было.

— Ну так вы уже вот обучились, хотя… — я вспомнил про таблицу умножения, которую выучивал каждый советский школьник, — Я вам одну таблицу покажу и научу по ней деление и умножение осуществлять, — про себя я подумал, что вообще-то можно научить Агафью Михайловну умножению столбиком, но это надо будет всё-таки объяснять уже после того, как она привыкнет к десятичному исчислению.

За разговором мы незаметно прошли мост через поселковую речушку и перед нами открылась как на ладони вся заводская территория.

— Это вот там разрушение произошло? — Агафья показала на развалины цеха, вокруг которых суетились мужики, растаскивающие брёвна и доски и складывающие их в отдельные кучи.

— Да, там. Сейчас разбирают, чтобы отделить пригодный материал. Но нам туда идти надобности нет, я же паровую машину вам показать обещал, а она во-он в том срубе собирается, это наша мастерская, — я показал на относительно небольшой бревенчатый сруб, где хранились готовые детали машины.

Этот сруб был специально поставлен для сборки в нём тестовой модели усовершенствованного мной парового двигателя. За месяц я создал новую модель, так как понял, что машина из старого чертежа будет выдавать избыточную мощность, которая совершенно была не нужна для имеющегося сейчас производства. Зато износ деталей будет сильный, отсюда высокая аварийность.

Моя же модель должна была работать примерно в двадцать лошадиных сил, чего вполне достаточно для любых плавильных печей или подачи воды. Тем более, что в планах у меня не просто паровая машина, а именно двигатель для платформы, из которой я и собирался сделать демонстрационную модель будущего паровоза.

Здесь требовалось смотреть широко, иначе просто никак. Ежели уж начинать техническую революцию, то не меньше, чем с паровоза. А то какая тогда это революция? Так, усовершенствование на производстве!

Нет, для плавильных печей машина работать и так будет совершенно точно, но мне требовалось полностью изменить производство, а без внедрения паровозных перевозок руды это сделать было невозможно.

— Вот наша мастерская, — сказал я, открывая широкие двустворчатые даже не двери, а скорее ворота в мастерскую.

Агафья Михайловна с любопытством, но осторожно перешагнула порог.

— Вот это крышка котла, она уже готова, поэтому на днях будем собирать весь котёл, — я показал на медную крышку, лежащую на брусках.

— А это поршни, верно? Я же их вчера как раз в чертежах копировала, — Агафья подошла к уложенным на широком верстаке поршневым цилиндрам, аккуратно провела по одному ладонью. — Холодные какие.

— Ну, это дело поправимое, — уверенно сказал я. — Когда машина заработает, то горячие будут так, что не прикоснуться уж точно.

— Так ведь и котёл горячий будет, а ежели сильно нагреется, то здесь же прямо как в бане натопленной станет, — Агафья повернулась ко мне. — Потому вы и цех из кирпича делаете, да?

— Совершенно, верно, и по этой причине тоже. Только ведь кирпичное здание ещё больше тепло держит, потому я придумал его особое устройство, с вентиляцией воздуха.

— Как ведь это… как всё по-другому станет, когда машина ваша, и здания все… — она показала рукой вокруг себя, — Вот это всё, оно же совсем по-другому станет.

— Станет, всё по-другому станет! По-людски жить станет удобнее! Вся жизнь у мужиков поменяется. К лучшему, человеческому!