Полковник горного ведомства Кабинета её императорского величества Пётр Никифорович Жаботинский плотнее закутался в шерстяной дорожный плед и недовольно крикнул в окошко дорожной кареты:

— Эй, ты там полегче неси, чай не дрова перевозишь, подлец такой.

— Ваше благородие, тако метель же сейщас заметает вона как, нам бы до посёлка здеся малость донестись и тамо слава богу устроитесь, — возница кричал сквозь поднимающийся ветер, поддавая лошадей вожжами. — Эгей, пошла родимая! Давай! Давай!

Санный путь был ухабистый и полковника нещадно подкидывало на сиденьице. Не помогала даже подложенная под себя толстая соболья шуба.

— Подлец такой, эва несёт как… — тихо выругался Пётр Никифорович и крепче взялся за боковую ручку внутри кареты.

Жаботинский был назначен на Барнаульский завод в должность помощника начальника Канцелярии Фёдора Ларионовича Бэра. Когда-то отец Жаботинского нёс службу вместе с Бэром в гвардейском полку и сейчас это стало одной из причин назначения Петра Никифоровича в этот отдалённый, но вполне перспективный горный завод.

В дорожном сундучке лежали все необходимые бумаги, но сверху в отдельном ящичке хранился главный документ — указ её величества императрицы о передаче Барнаульского горного завода, да и всего Колывано-Воскресенского производства в ведение казны. Генерал-майор Бэр назначался начальником Канцелярии горного начальства, на что Жаботинский также вёз отдельный императорский указ.

В общем-то Петру Никифоровичу эта поездка в далёкие сибирские земли казалась даже повышением по службе. Всё-таки при передаче таких производств в государеву казну это всегда означало передачу в ведение Кабинета её величества. И ежели Пётр Никифорович попадает под руку Бэра, то можно было рассчитывать на повышение в чине.

А уж выгоды нахождения рядом торговых путей с Китаем, как говорится, были налицо. Сейчас русские мануфактуры только начинали появляться, поэтому всё держалось на поставках китайских и индийских тканей. Очевидно, что это продлится как минимум до конца столетия, то есть на всю оставшуюся жизнь можно было иметь надёжный источник доходов от опекания купеческой торговли.

Да и с заводским производством дело обстояло вполне выгодно. Столица ведь далеко, а здесь именно назначенное в должностях начальство решает основные вопросы. Это же касалось и вопросов сбора оброка с приписных крестьян, и определения доходной части заводского производства. Ну а здесь, как говорится, своя рука — владыка.

Пока такие размышления перетряхивались в голове полковника Жаботинского, возница всё поддавал лошадей вожжами. Метель действительна начала подвывать и сыпать снегом всё сильнее, и хотя полковник раздражался от тряски и долгого пути, но всё же понимал, что до заводского посёлка лучше доехать до темноты.

Наконец вдалеке послышался глухой колокольный звон, а ветром закинуло в карету отголосок дымного чада заводских доменных труб. Удар колокола означал, что пошло начало вечернего богослужения, то есть время близится к пятому часу вечера.

— Подъезжаем, ваше сиятельство! Вона лошадки как быстрее пошли, чуют, родимые, жильё человечье! — крикнул возница в каретное окошечко у себя за спиной. Его голос обрывисто прорывался сквозь порывы ветра, но всё же полковник Жаботинский различил слова.

— Давай сразу там до Канцелярии во двор заезжай! — шире приоткрыв возничье окошко прокричал Пётр Никифорович в ответ.

— Будет исполнено, ваше сиятельство… Будет исполнено…

Чем ближе был заводской посёлок, тем неудобнее было сидеть на подпрыгивающей внутри кареты сидушке. Подстеленная шуба всё норовила съехать куда-то вбок, и Пётр Никифорович был вынужден одной рукой держаться за специальный поручень, а другой всё время поправлять и придерживать эту проклятую съезжающую шубу.

Хотя и запах доменных печей, и колокольный звон донеслись до ездоков, но ветер и заметённая снегом дорога придержали коней. В посёлок заехали уже при быстро темнеющем небе, часам к шести вечера, а то и часу в седьмом.

В Канцелярии ставни были закрыты наглухо, а ворота на задний двор заперты и подзасыпаны снегом.

— Эй ты, сходи-ка да поскорее, пускай ворота открывают немедля! Скажи, чтобы Фёдору Ларионовичу немедля послали нарочного, пусть сообщит о моём прибытии. И немедля всё, немедля чтобы делали, подлецы такие! — Пётр Никифорович говорил резким и раздражённым голосом, но чувствовалось, что усталость уже брала своё. Чтобы не размякнуть и не разомлеть от долгой дороги он выбрался из дорожной кареты и сам подошёл к дверям Канцелярии: — Кто там есть! Открывай немедля! — ударил Жаботинский несколько раз в двери Канцелярии.

Дверь раскрылась и за ней появился испуганный мелкий чиновник, непонимающе тараща глаза и по властному голосу чувствуя начальствующего человека.

— Ты что, подлец, спишь там что ли, а? — строго спросил Пётр Никифорович.

— Да что ж нам, ваше… ваше… благородие… мы люди маленькие, всё заперли как положено по формулярам… — затараторил испуганный чиновник.

— Ну-ка, — полковник властно отодвинул этого мелкого человечешку и вошёл в помещение. — Немедля доложите его превосходительству генерал-майору Фёдору Ларионовичу Бэру о прибытии полковника Петра Никифоровича Жаботинского. Немедля! — он показал рукой на дверь.

— Слушаюсь, ваше благородие, вы уж не гневитесь… ожидали вас в следующем месяце… кто же знал-то… я мигом…

Чиновник выбежал в метель, запахивая на ходу жиденький сюртучок и нахлобучивая на голову казённую зимнюю шапку.

* * *

Фёдор Ларионович поднимался по лестнице своего дома на второй этаж, намереваясь немедленно разъяснить ситуацию с Агафьей. «Что это за прощелыга здесь умудрился племянницу в дело такое неприличное втянуть, — думал он, тяжело ступая по ступенькам. — Это же каков мерзавец, каков злодей! Разве не видел, что барышня из приличного дома! Да как посмел только!».

Он почти дошёл до конца лестницы, когда внизу раздался шум открывающейся двери и спутанный говор.

— Что там ещё такое? — громко спросил Фёдор Ларионович с площадки второго этажа, держась за перила и повернувшись назад.

Внизу высунулась раскрасневшаяся от бега и холода мордочка младшего чиновника Канцелярии, который жил при административном помещении и заодно исполнял функции сторожа:

— Ваше превосходительство, позвольте доложить…

— Чего там такое? Ну, докладывай? — недовольно и резко разрешил генерал-майор.

— Прибыли-с! Из столицы с перекладных прямо прибыли-с… — чиновник запыханно пытался произнести фразы, но было видно, что дыхание сбивается, а вместе с ним и речь.

— Ты не суетись, чай не пожар же, верно?

— Слава тебе, Господи, не пожар, ваше превосходительство, — быстро перекрестился чиновник.

— Ну, чего тогда прибежал, чего там бормочешь, что там прибыло?

— Господин полковник горного ведомства Кабинета её императорского величества Жаботинский Пётр Никифорович, прибыли-с, просили вам немедля доложить-с, — быстрой скороговоркой выпалил чиновник и словно сбросил с плеч огромный груз ответственности.

— Ты чего несёшь-то, он же в феврале должен прибыть, — Фёдор Ларионович стал спускаться по лестнице обратно. — Ты часом не пьян ли, а?

— Боже упаси, ваше превосходительство, да как же возможно такое. Вот вам истинный крест, Пётр Никифорович! Сам его встретил, в Канцелярии изволят сейчас находиться.

— Так, ладно, — Бэр обернулся и посмотрел наверх, где была комната Агафьи. — Ладно, вели подать мне коляску крытую, да поскорее.

— Не извольте беспокоиться, сию минуту, — чиновник исчез в боковую дверь, ведущую на кухню и во двор дома начальника Канцелярии.

— Перкея Федотовна, душенька моя, — позвал Фёдор Ларионович в сторону обеденной залы.

Из двери вышла его супруга, поправляя на ходу накинутый на плечи пуховый платок:

— Фёдор Ларионович, мне показалось или вам новость какую о прибытии из столицы сообщили? — спокойно и с невозмутимым лицом спросила она.

— Совершенно верно, душенька, прибыл Пётр Никифорович Жаботинский, о котором за обедом я изволил вам рассказывать.

— Ах, как же неожиданно-то, — сделала встревоженное лицо Перкея Федотовна. — Надо же, прямо вот в такой момент, — она выразительно посмотрела в сторону лестницы, ведущей на второй этаж к комнате Агафьи. — Надобно будет все усилия приложить для устройства ситуации.

— Приложим, не извольте так сокрушаться, оно может всё по-простому разъяснится, без вот этих вот… — он на мгновение замолчал, — без страстей вот этих вот.

— Ох, да слава бы Богу, ежели всё так. Я же и сама первая рада буду за вашу племянницу, но больше, конечно, за вас, мой дорогой Фёдор Ларионович, за вас моё беспокойство, да за вашу честь беспорочную.

— Благодарю, душенька, благодарю, — Бэр повернулся в сторону прихожей. — Вы меня не ожидайте, ибо дела государственные ждут. Чай вечерний без меня можете начать.

— Фёдор Ларионович, вы бы шубу длиннополую надеть изволили, метель всё же, сквозняки всевозможные вам категорически не полезны могут быть, — она подошла к дверям в кухню. — Эй, ну-ка немедля подайте шубу Фёдору Ларионовичу! Ту, которая длиннополая, бобровья.

— Ох, вы такая заботливая, душенька моя, благодарю вас, но разве стоило так утруждаться криком вот, я бы сам им приказал.

— Мне моя о вас забота есть самый наипервейший супружеский долг и наиприятная обязанность, разве мне возможно иначе быть, как не в час такой трудности с вами рядом, — она опять повернулась к дверям на кухню. — Ну что там копаетесь, не видите что ли, что Фёдор Ларионович немедля требует одеваться!

* * *

— Иван Иваныч, а ты пошто за харчами-то не идёшь сегодня? Акулина спрашивала вот по вечеру уже почти, говорит, что чего-то перехватил и до штабс-лекаря пошёл, а больше и не было, — Архип выжидательно смотрел на меня.

— Так это верно, — я только сейчас понял, что на обед забежал к Акулине и буквально на бегу перекусил куском хлеба с мёдом, а про горячее сказал, что позже подойду.

Сказал, и подумал: «Нет! Так дело не пойдёт, надо и правда питаться нормально. А то что же это выходит, шубейку прикупил, а пообедать забыл, несерьёзно так увлекаться делами-то. Да и если так увлекаться, то в конце концов и дела-то некому станет делать».

— Слушай, Архип, а пойдём со мной, я как раз поужинаю да кое-какие планы тебе расскажу? Ты сам-то ел когда сегодня?

— Так я вот у Акулины-то и отужинал, — немного стесняясь ответил Архип.

— Ну это ничего, пойдём со мной, уж Акулина-то поди не выгонит, — улыбнулся я на смущение Архипа.

Акулина хлопотала на кухне и, когда мы вошли, сразу всплеснула руками:

— Иван Иваныч, что же вы так подзадержались-то! Я ужо и тряпицей кашку замотала, чтоб погорячей сохранить, а вас всё нет да нет.

— Так вот же я, здесь уже.

— Архипушка, а ты может тоже кашки ещё немного-то откушаешь, поди с устатку-то лишним не будет, а? — Акулина весело посмотрела на Архипа.

— А я чаго, я и не против.

— Ну вот и ладненько, давайте, усаживайтесь.

Мы расселись за стол и Акулина расставила каждому по чашке, в которой дымилась и вкусно пахла сливочным маслом пшеничная каша.

— Вот, хлебца вам припасла, да чайку сейчас подам, душистого с мёдом. С мороза оно поди вкусно будет поболе чем от жары летней.

— Спасибо тебе, Акулина, добрая ты женщина.

Мы начали есть. Вначале молчали, а когда каша была съедена и на столе появились большие деревянные кружки с душистым чаем я спросил Акулину:

— А что ж лекарь, он тоже здесь обедает?

— А как же! Он здесь главный у меня едок-то! Только уже отобедали они, к себе ушли. Теперь до ночи в своём кабинете засели, не оторвать от склянок да книг учёных.

— Ну что ж, это дело хорошее, а для развития человека самое полезное, — я повернулся к Архипу. — Сегодня дело наше, по расширению цехов. В общем может быть помощь нам, от неожиданного так сказать человека.

— Что же это за человек такой… неожиданный? — Архип с интересом смотрел на меня.

— Так старик, что при церкви вот здешней, Пимен. Сказал, что людей нам поможет найти для стройки. Ты как, Архип, скажешь, надёжный человек этот Пимен?

— Пимен? — удивился Архип то ли моему вопросу, то ли новости о помощи Пимена.

— Ну да, Пимен.

— Здесь, Иван Иваныч, я малый советчик, но одно скажу тебе точно. Пимен — старец духовности великой, он дар Божий имеет, да не всякому этот дар проявляется.

— Дар? — пришла моя очередь удивляться. — Что же за дар такой?

— Люди говорят, что раньше Пимен в крепости был, крестьянского происхождения из псковских вроде. Мальцом ещё без отца остались они, мать в нужде великой пребывала, думали, что Богу душу отдадут от голодания-то. Вот он и пошёл зимой, рыбку поудить на речку их тамо местную значит. Речушка-то та плюнь и переплюнешь, мелкая да тихая, но сподвигло мальца повыше пройти, где пошире река расходится. Пошёл, значится, да увидел там прорубь будто. Вот, думает, сейчас здесь и поужу рыбку-то… — Архип отпил чаю и задумался, глядя куда-то перед собой.

— И что, поудил рыбку? — я с интересом слушал рассказ Архипа, как слушают бабушкины сказки в детстве, ну или рассказы жителей деревни о домовых и разных фольклорных чудесах.

— Поудил, — утвердительно кивнул Архип, словно очнувшись от своей задумчивости.

— Так и что же здесь такого необычного?

— Да вроде бы всё удачно прошло, поймал малец рыбок несколько и уже домой собрался. Да прорубь-то та возьми и провались по краю. Потянуло детёнка в речку, под лёд потянуло. И говорят люди, что чудо случилось тогда, словно рука какая вытянула мальца, да на берег поставила.

— Ну, у страха, знаешь, глаза-то велики бывают.

— Это верно, да только не конец это всего дела-то. Господь после того дал мальцу дар провидческий. Как посмотрит на человека и будто всё про него знает. Вроде бы и не сказал человек ещё ничего, а тот ему остережение или уверение в деле говорит и так точно всё, что аж боязно. А ежели придёшь, а он тебе про конец твой скажет, разве с этаким знанием возможно потом жить-то в покое? Вот и идут к нему, да только не каждый, а либо по неведению своему, либо с молитвой за ближнего какого. А за себя к нему ходить не следует, грех это, за себя-то выпрашивать.

Мы замолчали. Я сидел и думал о рассказе Архипа. Вроде бы как человек просвещённый я понимал, что все эти истории ничем обычно не подкреплены, кроме вот таких рассказов, но… Но сейчас я спокойно вспомнил свой разговор с Пименом и понял, что как-то он неожиданно сразу согласился помочь, словно знал, что дело наше сладится. Да ведь он же ещё и сказал мне, чтобы не просил у него… Только вот чего не просить, я забыл напрочь. Так был погружён в свою заботу, что только вот слова старца о помощи и услышал, а остальное сейчас и вспомнить толком не могу.

— Слушай, Архип, а протопоп местный, Анемподист который, он и правда так о людях заботится? Ну, вроде как он мне сказал, что всё от заботы своей делает. Может я чего не понял, да только показалось мне, что забота его о строительстве собственного дома. Непонятно как мужикам-то это может помочь.

— Так это же дело ведомое, он же о спасении души заботится, а про земное, говорит, это всё суета и соблазны одни. Ежели же кто из мужиков вот так же, вот как ты сейчас, Иван Иваныч, начинает чего непонимать, то он сразу разъясняет, что бес это лукавый в соблазн вводит. А с бесом един способ бороться, трудиться на благо церкви Христовой. А дом протопопский строить, это же вроде как от церкви тоже дело, значится для спасения души самое оно то, — Архип замолчал, но по его голосу я чувствовал, что он опять что-то недоговаривает.

— Архип, мы же с тобой вот намедни вроде согласовались, что начистоту будем разговоры вести. Вижу, что есть ещё чего сказать, да только опять ты за своё. Разве так хорошо будет, ежели мы каждый умалчивать друг от друга будем? А ежели ты умолчал сейчас, а мне потом это могло пригодится? Так выходит, что всему делу нашему вред только.

— Ты не серчай, Иван Иваныч, но ведь мужики народ глупый, всякое могут ради шутки навыдумывать. Вот и про Анемподиста тоже придумали, да так, что только в пивной избе и распевают, с глаз пьяных.

— Чего же распевают такого, что сразу не сказал мне?

— Да вроде как есть такая прибаутка, — Архип понизил голос и тихонько пропел, — Хитрый поп Анемподист, из воды выходит чист. Из любой водицы мутной, он выпрыгивает уткой.

— Да разве же это такое дело страшное, что сразу не сказал? — опять удивился я.

— Ну, это оно может кому и не страшно, а ежели мужика с такой распевочкой казачки прихватят, то бит будет без всякого сожаления. Порядок это ведь нарушается так, уважение расходуется, а за то батогом али нагайкой самое верное наказание.