Я лежал одетый на больничной кровати и вслушивался в теплый сумрак палаты, едва улавливая слабое дыханье сына.
С улицы врывались лающие звуки ночи… Страшные, глухие, дрожащие… Эти звуки появлялись из глубины, из самой ее утробы, и толкали в окна огромные и плотные сгустки мрака. «Когда же это кончится в конце концов!» — задыхался я, тыкался головой в подушку, ища на ней спасительное местечко, чтобы скрыться от ужаса, найти хоть минуту сна.
Иногда мне хотелось выскочить на улицу, пробежать сквозь зеленоватый сумрак садочка, найти у его ограды эту проклятую собаку и задушить ее.
Каждая ночь вставала передо мной как огромная влажная собачья пасть. Я буквально ощущал ее горячее и сводящее с ума дыхание на своем лице.
Я все чаще думал о бегстве.
«Пора, — подумал я. — Никогда не чувствовал себя лучше». Ноги были легкими и быстрыми, тело — почти бесплотным, а грудь распирало воздухом, как кислородную подушку. Я был уверен, что безошибочно ориентируюсь в пространстве. Надо было только добраться до двери, бесшумно открыть ее: воздушное течение само бы перенесло меня через порог, и бесшумно прикрыть ее за собой. Молниеносно, пулей я пролетел бы по коридорам, два-три гигантских шага — и я очутился бы у подножья Витоши, прыжок — перелетаю через хребет, а потом… Потом — куда глаза глядят.
Это «куда глаза глядят» поднимало меня. Мое желание бежать было настолько сильным, что я каменел и не мог сдвинуться с места. На соседней кровати при смерти лежал мой сын. Много утешительных слов мне пришлось выслушать, когда его выписали из «Пироговки», и он поступил сюда, в ИСУЛ[5]. Таких хорошо продуманных и к месту сказанных слов: «Если бы была нужна операция, его оставили бы в «Пироговке», но ваш сын нуждается в лечении, медленном и терпеливом». Врачи были со мной уважительны и внимательны, только вот в глаза мне не смотрели. «Тот факт, что мы друзья, ничего не меняет!» — сказал мне на прощанье Батя. А я теперь понял, что значит, когда тебе не смотрят в глаза. Просто они пытались отвязаться от нас, предвидя нашу драму…
Я видел правду, ощущал ее своим сердцем и, несмотря на это, покидая «Пироговку», мне полегчало, и я наговорил сыну много ободряющих слов, просто удивительно, откуда у меня взялась такая смелость… Он слушал меня, глядя в окно машины «Скорой помощи» и с неприязнью смотрел на шумный веселый мир улиц, смотрел с такой ненавистью, что меня бросило в дрожь. «Когда?..» — я хотел спросить его и в тот же миг понял, что сын в сущности уже распрощался с этим миром, который так нелепо и беспричинно бросил его в больничный ад. Теперь мальчик ненавидел этот лживый пестрый муравейник, уже чужой для него и, сгорбившись, обняв плечи своими костлявыми руками, еще сильнее замкнулся в себе, убежденный, что дешевые сцены на улице не стоят его внимания, совсем не стоят. Его отравленная душа наполнялась сожалением к своим бывшим порывам, к страсти, с которой она стремилась войти в этот мир.
И в это время я говорил ему, аж задыхался — настоящий конвейер по производству фраз, прекрасных, легко собирал их, используя основой заботливость, красиво упаковывая их надеждами, старался только спрятать надписи «Осторожно! Хрупкие предметы». Сейчас любой сбой темпа, любой невнимательный жест могли бы превратить их в ненужную груду осколков… А я, как ни странно, рассчитывал на эти слова.
Незаметно мы доехали до ИСУЛ.
— Ну, ладно, — сказал мне Иво. — Возможно, это так…
— Как? — глупо посмотрел я на него.
— Ну, так, — пробормотал он. — Как говоришь ты…
В другое время и в другой ситуации мой отлично налаженный конвейер фраз наверняка бы встал, но тут передо мной стоял мой сын — потерявший веру, отчаявшийся и я не мог бросить его, я должен был перевести его на надежный берег.
— Вот здесь, — показал я на больницу, — тебя вылечат.
И сразу прикусил язык. Неожиданно и, сам не хотя того, я пришел бы к обману, который упорно внушали мне врачи «Пироговки».
— Да, — кивнул я убежденно. — Здесь… Ты увидишь…
Иво пожал плечами. Этот его, и только его жест сейчас означал: «Будь, что будет!»
Женщина-врач, которая приняла его в отделение, сюсюкала: «Почему мальчик сердится? Мы сердитых не принимаем!».
— Ну, я тогда пошел, — неожиданно сказал сын.
— Куда пошел? — она уставилась на него. — Ведь тебе нужно лечиться…
— Ну, тогда и лечите, — он пожал плечами.
Изумленная, женщина отвернулась от него и начала расспрашивать меня: как началась болезнь, как развивается… Она спрашивала меня о таких вещах, о которых в «Пироговке» вообще не упоминали. Узнав, что ему каждый день давали шоколад, она возмущенно сказала: «Безобразие! Это же вредно для него…» «Вот в чем причина! — просопел я. — Вот так они его лечили… — И добавил про себя. — Он с малых лет живет на шоколаде».
— Не беспокойтесь! — сказала мне врач. — Мы его вылечим…
Я оцепенел: неужели подслушала наш разговор у входа?
— Да, да, — настаивала она. — Посмотрим…
Она меня доконала.
И несмотря на то, что я был крайне уставший и только тупо смотрел на нее, у меня возродилась надежда. «Да, — подумал я, — если он больше не будет есть шоколад, может быть… В конце концов, это не «мясники» из «Пироговки».
Через каждый час я бегал в ИСУЛ, с нетерпением ожидая сведений. Результаты анализов сына то улучшались, то резко ухудшались. Я находился между отчаянием и надеждой. Врачи жаловались: «Не хватает персонала!» — и просили меня отнести анализы крови в специализированные лаборатории. Я хватал пробирки и, стараясь не смотреть на кровь сына, бежал туда… Мне казалось, что в этот момент все зависит от моей быстроты и моей точности. Я был готов взвалить на плечи всю больницу и нести ее, лишь бы спасти мальчика.
Когда я позвонил жене в санаторий и, скрепя сердце, сказал ей о болезни сына, о предполагаемом диагнозе, она возмущенно отрезала: «Ерунда!»
Приехала она сразу и собралась идти ругаться, убежденная, что врачи, как всегда, ошибаются. Жена намеревалась указать им на ошибку, при этом не жалея язвительных слов. Но как только увидела сына, всхлипнула: «Как ты смог допустить это!» Ее слова глубоко вонзались в меня, и на них уже начали появляться слабые ростки чувства моей виновности, доводили меня до умопомрачения… Я не знал куда смотреть и что делать.
Иво сокрушенно наблюдал за своей матерью, ее плач, наверное, бередил задремавшую в нем боль. Он щурил глаза и сердился. «Зачем ты ее вызвал?» — спрашивали его глаза. Я не знал, что ему ответить.
Когда мы с женой пришли домой, я попытался ее успокоить: боялся за ее сердце… Она ходила по комнатам, совсем не слушала меня, подавленная своими мыслями, кусала губы и все время повторяла: «Почему только нам так плохо, господи… Только нам…» Я попытался привести ее в чувство. В ответ на это она чуть не упала в обморок у телефона, позвонила кому-то и проплакала в трубку: «Нефрит…» На другом конце провода, наверное, растерялись: «Как… Когда… Кто…» Жена всхлипывала: «Иво! Иво!» — и не могла успокоиться. Час или два она выплакивала свое горе по телефону и напрасно ждала, что хоть кто-нибудь опровергнет страшный диагноз, подскажет выход…
Но никто ничего… Только испуг, глупые восклицания, всхлипы.
Жена встала, опять прошлась по комнатам. Ее взгляд остановился, ее скулы окаменели. «Какой у вас тут беспорядок!» — она рассердилась и я понял, что она наконец-то взяла себя в руки и опять готова твердо смотреть судьбе в глаза.
Утром ее многочисленные подруги ждали нас у здания ИСУЛ. Они боязливо пожимали мою руку, будто боялись заразиться. «Как вы могли… Как могли упустить его?» — вторили они друг другу будто сговорились между собой, и больно задевали мое чувство виновности.
С этого дня моя жена начала днем дежурить у кровати сына. Она подолгу, с выяснением всех подробностей разговаривала с врачами, расспрашивала матерей других детей, звонила мне на работу в любое время: «Мне сказали, что ему нужно есть арбузы… В большом количестве…»
«Хорошо, — отвечал я, — сейчас побегу на рынок…» «Если надо, купишь и три вагона, — кричала она сквозь слезы. — Они нужны твоему сыну!» «Куплю, — говорил я, — толку-то мало». Я обещал ей в ближайшие дни разгрузить у входа в больницу вагоны яблок, винограда, тыкв…
Как слепые мы тыкались то туда, то сюда — кто только не давал нам советы в эти дни — искали лекарственные травы, встречались со знахарями, призывали на помощь семейные воспоминания, легенды, суеверия, сны…
А сын по-прежнему лежал отчаявшийся, стиснув зубы. «Нет смысла! Не хочу!» — повторял Иво и, может быть, был прав: все, что он съедал, все, что выпивал, потом со рвотой выходило наружу. Его рвало долго, мучительно, до крови. Руки безжизненно лежали на кровати — посиневшие и исколотые иглами от капельниц, при помощи которых через вены ему вливали глюкозу, кровяную плазму и многое другое. Он следил лихорадочным взглядом за дрожащими в трубках капельками, как будто считал их. «Когда же все это кончится?!» — стонал он. «Что именно?» — спрашивал я его, не поднимая глаз. «Все!» — вздыхал он. Этот вздох леденил мне сердце, останавливая дыхание. Я до боли напрягал свои мышцы, и это отчаянное движение оживляло мое сердце. Что бы ни случилось, оно должно биться. Я должен спасти сына.
Пока я лежал одетый в больничной кровати, а на улице дышала ночь и выбрасывала из своего нутра густые волны мрака, пока я напрягал слух, пытаясь уловить слабое дыхание мальчика, во мне снова вырастали мучительные вопросы, которых я старательно избегал днем. «Каким образом произошло все это? Когда? Почему я не заметил первые признаки, еще слабую тень болезни?» — спрашивал я себя, не находил ответа и чувство безысходности и вины комом вставало в моем горле.
До этого я жил с гордым чувством, что я чуть ли не самый нужный человек, что я жутко проницательный, знаю все и могу все. Я бесцеремонно вмешивался в судьбы людей, ворошил их, ради правды о какой-нибудь смерти. Я мог говорить кто прав, кто нет. Мне подчинялись, снимали шляпу, смотрели мне в глаза, от моего слова зависело многое… Служебное удостоверение открывало и запертые на замок двери.
И вот теперь я лежал рядом с сыном, рядом с самым дорогим мне человеком, и ничем не мог ему помочь. Мои смелость и самоуверенность, знания, опыт в этой комнате не имели никакого веса. У меня не было даже самого обычного пропуска в жизнь.
Иногда меня охватывало ужасающее чувство, что дыхание сына оборвалось навсегда, я в панике тряс мальчика. «Оставь меня!» — стонал он, и этот стон, который раньше причинял мне боль, сейчас звучал, как прекраснейшая музыка. Иво тонул среди белых складок кровати, и сам он был как белая безжизненная складка. Я протягивал руку, чтобы убедиться, что глаза обманывают меня, одеяло выглаживалось под моей ладонью, куда бы я не протягивал руку — везде оно было гладким, как будто под ним ничего не было. «Как же так?» — отчаянный крик застревал в горле. — Как же так? Как же так?» — я истерично шарил по постели. «Оставь меня наконец в покое!» — его крик вырывал меня из кошмара.
Я затихал в постели, вытирал пот… «Лишь бы прошло! — повторял я. — Только это… И это!» — впервые следующий день казался мне союзником. Я был убежден в его помощи. Раньше мне было наплевать на него, я сам определял события, и ничто не могло застать меня врасплох. На будущее я откладывал свои неприятности, утомляющие мелочи своего бытия. «И завтра будет день!» — говорил я себе и это полностью успокаивало меня. Но сейчас это же самое время приобретало плоть, оно становилось живым, я слышал его шаги, оно наполняло меня доверием, уважением к себе, дышало мне в лицо и это возрождало во мне надежду. «Все образуется… Лишь бы это прошло… И это… И это!» — я боялся назвать тревоги, ужасы и кошмары, мучившие меня своими именами, «Это» — было достаточно.
Я лежал рядом с сыном отчаявшись, меня мучало глухое полусонное звучанье ночи, угнетало неясное чувство вины, и я говорил себе: «Все может быть, но я должен отстоять и сохранить нетронутой свою сущность!» Я повторял это, убежденный, что человек подобно железу скрывает в своих недрах наиболее сильную и устойчивую сущность, неподвластную ударам и разрушениям, ослепительно яркую и немеркнущую, настоящий смысл, душу бытия. Пусть все вокруг будет в огне, но если она выживет, то и все остальное уцелеет.