Бегство не принесло мне утешения.

Объятия мамы, ее счастливые упреки: «Зачем тащишь столько, у меня все есть!» — не расслабили мои нервы и не настроили меня всласть поговорить, погрузиться в долгий, почти летаргический сон, который как будто растворяет плоть в благоухающем и недвижимом воздухе деревенского дома. Я болтал рассеянно с соседями, отвлекался работой на дворе, но не сводил глаз с Иво. Ощущая на себе мой пытливый взгляд, он сердился: «Ничего нет. Все в порядке!» — усердно пил лекарства, собирал для игры на поляне своих друзей, делал то да се и все время находил повод, чтоб присесть куда-нибудь, прилечь. Я смотрел на него и не верил своим глазам: десять дней тому назад он не останавливался ни на минуту, а теперь… Сердце мое было не на месте.

На следующий день, после того, как его вырвало несколько раз, сын лег в постель, с чувством ненависти к своему телу, которое так зло шутило с ним. «Что вы на меня уставились?» — вздрагивая, крикнул он на нас с матерью и зарылся головой в подушку.

Мама потихоньку дернула меня за рукав:

— Пускай поспит, — шепнула она. — Сон — наилучшее лекарство.

Задумчивое выражение лица, ее медлительный, мучительно вырвавшийся голос подсказал и мне насколько эфемерна ее вера в «наилучшее лекарство».

— Да, — уныло сказал я, — пускай поспит.

Растерянный, я вышел на двор. Я не знал, что мне делать и впервые испытал все еще неясное, но ужасающее чувство: что бы я ни сказал, что бы ни сделал — толка от этого не будет. Это чувство парализовало мое тело и волю, я ощущал себя высушенным изнутри. Избегал взгляда матери.

— Немедленно отведи его к врачу, — сказала она.

— Были уже.

— Ну и что? — она снова уставилась мне в глаза.

— Что! — покачал я головой. — Лекарства, диета… Ты сама видишь.

— Ничего, — вздохнула она. — Опять отвези.

Иво спал непробудно до вечера, а когда проснулся, мы заметили, что его веки ужасно опухли. Он сам, посмотрев на себя в зеркало, оцепенел: «На китайца похож!» — но сразу после этого попытался рассеять наши тревоги:

— Это от сна. Со мной уже бывало.

Его голос был ослабевшим и глухим, он сам себе не верил. Сразу согласился поехать в Софию. Мама проводила нас до ворот, но не пожелала нам, как бывало, доброго пути, я удивленно посмотрел на нее через плечо: радужки ее глаз остекленели, скулы побледнели, она еле сдерживала слезы. Я побежал за сыном. Он шагал крупными шагами, ссутулившись, опустив руки, как будто на его плечи свалился огромный груз.

Он еле выдержал поездку. Не хотел и слышать о «Пироговке», лег в постель и заснул, не раздевшись.