До конца недели расследование не сдвинулось с места. Все смотрели на фотографию, пожимали плечами, никто даже не дрогнул, никто не всмотрелся повнимательнее.

Топтание на месте, кажется, и не должно было бы меня особенно тревожить: я был уверен в своей версии, по опыту зная, что начало любого расследования утомительно и нудно. Но какая-то неясная тревога все-таки мутила мне кровь, гоняла ее толчками, не давая мне покоя.

Я оставил «Ладу» и пошел по городу пешком. Отправился я по предварительно намеченному маршруту целеустремленно, зло и настойчиво. Ноги мои дрожали от усталости, я боялся присесть куда-нибудь даже на минуту, бежал от душного и потного ада трамвая, зная, что стоит мне только остановиться — тягостные размышления мгновенно сжали бы меня, и стало бы еще труднее и мучительнее. Мне нужно было двигаться, каждую секунду решая какую-нибудь простейшую задачу, зачеркивая в записной книжке адрес за адресом, отбрасывая одну возможность за другой, которые определил как единственные не только для себя, но и для ребят, тем самым заставив их мучиться без всякого результата.

Но, вот что странно: каждый отрицательный ответ кадровиков, как будто озарял мою душу и успокаивал ее. Я хорошо понимал, что это успокоение к добру не приведет, такое успокоение, неподвижное и сумрачно холодное, властвует лишь в давно покинутых, безнадежно пустых, никому не нужных пространствах.

Я носился по улицам, представляя, что сейчас думают ребята. Изнутри опять что-то давило, опять я пытался усмирить сумасшедшие толчки крови. «У тебя и раньше это было! — утешал я себя. — И раньше… А сейчас, кроме того, и жара какая, и сын у тебя болен: как тут не занервничать! Все пройдет, как и раньше». Я внимательно вслушивался в свои утешения: звучат, кажется, убедительно, и логика есть. Мое горемычное сердце, утихая, набралось наконец-то мужества, чтобы облегченно вздохнуть, и вот какой-то упрямый скептичный голосок пронзил меня: «Раньше всякое могло быть, а теперь — другое дело!» И кровь опять застучала по моим барабанным перепонкам, и я ускорил свой шаг.

В пятницу вечером мы собрались, измотанные нервными перегрузками и беготней. Ребята молча клали снимки мертвеца на мой стол, пожимали плечами, стараясь не смотреть мне в глаза. А ведь это мне надо было бы прятать свои глаза.

Держался я непринужденно, будто мы в лесу на пикнике: подшучивал над ними, смеялся, вел себя как выпивший. Старался не перебарщивать, чтобы они не заметили притворства. Когда они все уселись, я встал, оперевшись на стол:

— Ну, что теперь, — произнес я, — сдаваться будем?

Ничего более глупого мне в голову не могло прийти. Они смущенно посмотрели на меня. Я храбро выдержал их взгляды. У меня есть правило: если попал в глупое положение, веди себя и дальше глупо, хотя тебе и не хочется, — так тебе никто не поверит, все подумают, что ты их дурачишь.

— Ну, сдаваться! — недовольно поморщился Кынев. — Разрешите… я поделюсь некоторыми соображениями…

Я одобрительно кивнул головой, и Кынев пустился в ненужные рассуждения, неловко жонглируя уже известными фактами. Ему хотелось втолковать нам, что направление расследования ошибочно, и вообще…

— Вообще… вообще… — замялся он и предпочел замолчать. Он вздохнул, оглянулся, ища поддержки у ребят, но они не отозвались на его взгляд, и он волей-неволей только плечами пожал.

— Ну, что ты смущаешься, все правильно! — одарил я его лучезарнейшей улыбкой. — Мы сейчас здорово устали. Со следующей недели направление меняем. Есть кое-какие мысли.

Они посмотрели на меня заинтригованные. В подобных ситуациях я всегда говорю, что у меня есть кое-какие мысли, хотя голова, как барабан.

Поздно вечером мы ехали на автобусе в село. Около меня на сиденье вяло покачивался сын и при каждом сильном толчке морщился.

— Может быть, нужно было машину взять, — посмотрел я на него.

— Оставь! — дернулся он, зло посмотрел на меня и прошептал. — Ничего у меня нет, не ясно что ли!

— Вот теперь ясно, — улыбнулся я ему.

Он, довольный, закрутил головой: в конце концов, ему удалось утереть мне нос, — и бросил быстрый взгляд назад. Нужды мне оборачиваться не было: еще перед тем, как сесть, я заметил на заднем сиденье светловолосую девочку. «Вот так, — произнес я про себя. — Так и…» Я расслабился. Пространство стояло передо мной, как стена, и, как-то странно раздваиваясь, пропускало наш автобус в свою оловянную утробу. Я закрыл глаза и попытался забыть все, что оставалось за моей спиной. И в этот миг я осознал, что бегу, вслепую, панически, сломя голову.

Я бежал впервые, и мне было хорошо.