Оставить после смерти частичку себя – важно. Это могут быть дети, произведения искусства и, конечно же, книги.
В тот день, когда я написала эти строки в качестве зачина для очередной главы, сидя на педикюре, я несколькими часами позже оказалась на книжном фестивале, который ежегодно проходит на Красной площади.
Казалось бы, сколько можно, все одно и то же из года в год? В среднем три раза в год я посещала книжные фестивали и ярмарки, причем тусовалась там не по одному дню, а приезжала по два-три раза. Но именно фестиваль на Красной площади, проходивший в 2021 году, стал для меня другим, потому что я впервые за много лет не искала издателя. Даже чувствовала себя немного потерянной из-за этого – как же без привычной суеты, без «охоты», без цели? Я выдыхаю, наполняюсь приятным спокойствием: мои книги пристроены, это не сон, я могу расслабиться.
Но что тогда остается делать на ярмарке писателю? Наполняться, вдохновляться, общаться с коллегами, знакомиться с читателями. Я обожаю быть слушателем, ведь ярмарка – это не только прилавки с книгами, но и множество профессионально организованных встреч с популярными авторами, которым можно лично задать вопрос и у которых можно подписать книгу.
Так вот, в тот день на Красной площади мне повезло особенно, потому что именно тогда многие известные авторы рассуждали о писательстве, о том самом «гене писателя» и, в частности, о том, можно ли назвать пишущего человека счастливым. Дина Рубина, которая на тот момент отмечала пятидесятилетний юбилей своей писательской деятельности, высказала мысль о том, что, если в будущем ученые научатся восстанавливать личности умерших людей, они начнут с писателей, ведь они сами увековечили себя в своих текстах, транслировав в них свои привычки, характеры, взгляд на жизнь и на поведение других людей. Я готова согласиться с ней лишь отчасти (даже боюсь представить, какая личность получится, если брать за ее основу мои тексты). Но в целом мы, творческие люди, действительно сами воздвигаем себе памятники. Художник увековечивает себя кистью в каждом мазке, который будет разглядывать посетитель галереи спустя десятки и сотни лет после его смерти; музыкант – в нотах, которые снова и снова будут достигать потаенных уголков душ слушателей. А писатель увековечивает себя в рассказанной истории, которую раз за разом будут проживать люди будущего.
Я согласна с Диной Рубиной еще и в том, что лукавят те, кто утверждает, что писательство – это тяжелое бремя, наказание. Есть, конечно, определенные нюансы, но главное – это счастье вечной наполненности и осязаемого наследия, которое мы оставляем после себя. Не могу сказать, что я тружусь только лишь ради наследия, мне гораздо важнее получить отдачу при жизни. Отдачу, которая не просто потешит мое самолюбие, но и принесет мне немало радостных эмоций и событий.
На фестивале, когда мы сидели в шатре под косыми лучами палящего июньского солнца и слушали выступление очередного автора, коллега спросила меня: «Неужели ты действительно хочешь оказаться на его месте, на глазах десятков зрителей?» Я ответила, что, если я там никогда не окажусь, это будет означать, что мои книги провалились и никому не интересны. Тут прямая взаимосвязь: успешного автора активно приглашают выступать, он общается с читателями. Если он, конечно, не отшельник, как Виктор Пелевин. Когда Гузель Яхину спросили, над чем она работает после выхода книги «Эшелон на Самарканд», она ответила, что продолжает работать над этой книгой. Даже спустя полгода после ее выхода. Потому что презентации, встречи и общение с читателями – это тоже работа. И это ли не настоящая жизнь писателя?
Раннее творчество – в массы или в топку?
Когда Дину Рубину спросили, не испытывает ли она неловкость за свое раннее творчество (которому, к слову, несколько десятков лет), я навострила уши. Ведь скоро в издательствах должны были выйти мои книги, написанные несколько лет назад, и я не раз переживала по поводу того, не стоит ли их переписать перед столь важным переизданием. Естественно, я бы не стала тратить на это время, если бы пришлось отодвинуть новые идеи, но чувство неловкости за некоторые моменты посетило меня при перечитывании. Но Дина Ильинична однозначно ответила: «Мне бывает неловко даже за написанное вчера! Ничего страшного! Не переписывать же по сотому кругу то, что было написано когда-то?»
Действительно, мы меняемся, взрослеем, и надо уметь с уважением относиться к тому, что было написано прошлой версией нас. Сейчас у Рубиной выходит большое собрание сочинений, которое охватывает пятьдесят лет ее творчества, – так знаете, что она сделала? К каждому тому написала пояснительную новеллу о том, кем была в момент написания произведений из данного тома, чем жила, о чем думала. Быть может, так выглядит попытка «оправдать» свое ранее творчество, но скорее, это просто интересное дополнение.
Куда хуже другая крайность – гоголевская: сжигать (удалять) написанное. Или вечно переписывать и дописывать в агонии перфекционизма. Мне, например, уже пора заканчивать эту книгу, которую вы сейчас читаете, приступать к ее вычитке, но я знаю, что каждый день будут появляться новые мысли и происходить значимые события. Важно вовремя остановиться и поверить в то, что книга хороша и с той информацией, которую я успела в нее включить. А в будущем мне никто не помешает написать еще одну книгу и поделиться с вами новым опытом. Последнее – это, скорее, совет тем, кто работает с «нон-фикшном».
Как определять актуальные темы?
Известный писатель Михаил Елизаров, который сегодня находится на гребне своей популярности, когда-то поделился переживаниями о том, что порой тема, которая казалась настоящей острой находкой, изживает и съедает себя к моменту дописывания книги, становится банальной и пошлой. По этой причине он не торопится писать продолжение романа «Земля», финал которого он сдобрил ощущением недосказанности. Он выдохнул, потому что успел запрыгнуть в последний вагон переполненного поезда под названием «тема смерти в современной литературе». Поэтому продолжение в этой тематике он не планирует. Потому что «уже все».
Тут мне впору призадуматься. В 2021 году «Эксмо» обратило внимание на «Как умирала Вера» – роман о смерти и о девушке, которая очнулась в морге. Я убеждена, что моя интерпретация не избита и уникальна в своем роде. Безусловно, было бы лучше, если бы роман отправился в большое плавание года три-четыре назад, сразу после написания. Но в том, что его заметили только сейчас, наверняка что-то есть.
Слушая современных писателей, я все больше убеждаюсь в том, что какой-то общий ген в нас все-таки заложен. Во-первых, часто бывает так, что автор пишет о чем-то своем, а потом оказывается, что он угодил прямиком в «мейнстрим» – читатели или критики признали его роман зеркалом определенного поколения или остросоциальной проблемы. Автор признается, что он даже не думал об этом, но втайне радуется, что некоторые интерпретации превзошли первоначальный замысел. Иногда и правда жуть как интересно послушать про собственный роман – столько нового можно узнать! Бывает, что автор кладет на бумагу очень личную историю, а потом получает кучу откликов от читателей: «Это же история про меня!» Какой только магии ни случается, когда текст становится достоянием общественности! В какие только невероятные передряги он ни попадает! Автор же наблюдает за ним со стороны, порой как за нерадивым чадом, но все равно с любовью и обожанием.
Когда Гузель Яхина заговорила о том, какую сложную задачу поставила перед собой перед написанием книги о голодающих и умирающих детях Поволжья, я тут же подумала о том, что точно так же настраиваюсь на роман о зомби-апокалипсисе – с намерением написать о страшном и отвратительном легко и интересно, так, чтобы у читателя после прочтения не осталось темного пятна на душе и не возникло желания помыть руки. У меня, слава богу, уже есть подобный опыт с книгой «Как умирала Вера» – несмотря на затронутую тему, читатели единогласно констатировали, что заканчивали читать книгу со светлым чувством.
Яхина же, на мой взгляд, пишет слишком пронизывающе. Я до сих пор с содроганием вспоминаю, как Зулейха резала пальцы в кровь, чтобы накормить голодного младенца, когда у нее пропало молоко. Но обратите внимание, насколько актуальны оказались для читателей романы, в которых повествование разворачивается на фоне значимых и трагичных исторических событий.