Ну, давайте так: если в этой книге меня сто процентов, то в «художке», наверное, не больше пяти, если брать во внимание конкретные факты и мысли. Точнее сказать сложно. Кто-то считает, что даже в «художку» автор целиком вкладывает себя. Но если люди будущего захотят, например, воссоздать мою личность по написанным книгам, то даже не представляю, какая гремучая смесь получится. Так или иначе, я, конечно же, переносила свой опыт и свои переживания на героев – когда завуалированно, когда достаточно явно. Весь фокус в том, что с меня в любом случае взятки гладки. Это же фикшн, а ассоциировать героя с автором в этом жанре очень ненадежно. Я сама частенько попадаюсь на эту удочку, не могу отделить автора от героя. Порой это мешает, но иногда добавляет целостности.
Главная отличительная черта моих героинь – это не какая-то суперсила, как бывает в других жанрах, а напротив, слабость и некоторые несовершенства и иногда порочность. Их почти всегда есть за что осудить, особенно в начале истории, но они растут над собой, осознают ошибки и стараются их исправить. Цель сделать героиню такой заключается в том, чтобы показать, что каждый имеет право на ошибку или глупость, главное – это осознание и преодоление трудностей. Никто не рождается мудрецом, а излишняя идеальность скорее отталкивает и раздражает своей искусственностью. Все максимально приближено к жизни. Когда мне говорят, что представляли меня на месте главной героини в процессе чтения, я не возражаю. Если бы мне вдруг предложили сыграть одну из них в кино, я бы согласилась не раздумывая (пока возраст позволяет).
В то же время те, кто хорошо меня знает, часто недоумевают, откуда все эти фантазии и сюжеты берутся в моей голове. Сразу хочется спросить, неужели я не произвожу впечатление человека с богатой фантазией и литературным талантом? На самом деле, в обычной жизни я невольно маскируюсь. Меня всегда тянуло к людям, к общению, но в большей степени я человек в себе. Я никогда не слыла болтушкой. Более того, у меня был и есть достаточно труднопреодолимый барьер в вербальном выражении своих мыслей и чувств. Я ощущаю себя куда свободнее и изобретательнее, когда общаюсь через текст. Поэтому чаще всего я предпочитаю обмен сообщениями вместо телефонного разговора. Я росла в то время, когда единственной возможностью пообщаться с человеком на расстоянии был телефонный звонок. И ладно, если это был бытовой разговор с подружкой или родственником, а ведь случались моменты острой необходимости позвонить мальчику, который нравился, чтобы, например, поздравить его с днем рождения. Вот это настоящий стресс! Другое дело – нынешнее время, когда один лайк может заменить десятки робких слов. Оторвалась я лишь однажды, когда предмет моих воздыханий забрали в армию и у меня появилась уважительная причина строчить ему письма. Через текст мне куда проще в том числе рассуждать на разные глобальные темы. А иногда текст становится единственным способом самовыражения.
Одному богу известно, сколько паттернов и рефлексий я перенесла на своих героев и в какой мере это стало для меня определенной формой психотерапии. Иногда мне кажется, что я знаю так много про себя и так хорошо разбираюсь в людях, что даже психолог может сказать: «Тебе не нужен психолог, деточка, иди пиши дальше свои книги!» Сказал же мне однажды редактор, что мне не нужен редактор, максимум – корректор с функцией легенькой редактуры. С одной стороны, классно иметь возможность справляться своими силами, экономя на дорогостоящих услугах, но с другой – я таким образом остаюсь наедине с собой. Это моя заслуга, мой выбор, в некотором роде мое проклятье, громко говоря, но по большому счету я действительно не особо верю в то, что кто-то лучше меня знает, как мне жить и как писать. Но я готова много и с радостью обсуждать написанное, собирать мнения и анализировать их.
Так вышло, что героиня «Затмения» для некоторых (не для всех) осталась не до конца понятной – эгоистичной, своенравной, недальновидной. А ведь многое в ней было пережито мной, оно мне близко. В начале трилогии Маргарита Рассказова – молодая дуреха, успешная и неглупая лишь в рамках своей профессии. А кем, по-вашему, был автор в неполные двадцать четыре года, когда начинал писать этот роман? Мне были ясны мотивации образа, который я создала. Даже сейчас я готова оспаривать каждый пункт недовольства поведением героини. Но куда чаще приходили отзывы от тех, кто поймал волну авторского посыла. Так, одна из первых читательниц «Затмения» написала, что я попала в женскую душу почти без промаха, что «расчленила ее и сделала потемки светлее и понятнее для многих представительниц прекрасного пола». Она, не зная меня лично, написала, что мое мировоззрение ей очень близко, что у нас много схожих взглядов на вещи, на мужчин, похожий жизненный опыт. Странно – она читала историю моей героини, но соотносила себя со мной. Насколько это справедливо? Я думаю, полностью. Читая книги, я тоже пытаюсь найти родственную душу в лице автора, и когда это получается, книга становится одной из любимых. Еще одна читательница, познакомившись со всей трилогией про Маргариту Рассказову, сравнила развитие героини с превращением гусеницы в бабочку. И это точно подмечено, ведь автор росла вместе с героиней. Может, не зря мне понадобилось десять лет, чтобы довести до конца историю тридцатипятилетней Риты?
Кто хорошо и давно меня знает, те безошибочно проследили истоки прототипа Адама из романа «Адам и Ева». Такой истории в моей жизни, конечно, не случалось, но встречались люди и посещали ощущения, на которые я опиралась, когда придумывала этот роман. Когда читатели ругают книгу за неправдоподобность (мол, невозможно так быстро влюбиться в первого встречного и переключиться с одного мужчины на другого), я развожу руками: это для вас невозможно, а за свой опыт я ручаюсь. Я не говорю, что героиня молодец, но все ее поступки и мотивации взяты из реальной жизни, это точно не то, чего никак не может быть, и именно поэтому половина читателей плачут при прочтении этой книги. Кроме того, в основу идеи легло посещение мною места ужасной трагедии. Вернее, легендарного кладбища, которое никого не способно оставить равнодушным, – Города ангелов, мемориала и захоронения жертв бесланской трагедии. В то время я только задумывала «Адама и Еву», первоначальная идея была куда слабее. Изначально я хотела написать роман про девушку, которая собирается замуж, но не чувствует себя счастливой, как она встречает другого мужчину и в один миг решает изменить свою жизнь. Но идея легкой «лавстори» перетекла в привычный мне жанр остросюжетного триллера – новый предмет ее обожания оказался не так прост. В итоге в этой книге я уделила большое внимание теме террора, которую, к сожалению, никак нельзя назвать надуманным явлением. Меня удивляют и расстраивают негативные отзывы на этот роман (их немного, но они есть), и я очень надеюсь, что настанет день, когда мою задумку оценят по достоинству.
Описывая депрессию героини Нади по поводу скорого рождения третьего ребенка в романе «Другая сестра», я четко представляла те эмоции, которые испытала бы сама, окажись я на ее месте. Я писала эту книгу в первый год после рождения второго ребенка, ощущая груз ответственности, перемены в жизни и неготовность взвалить на себя еще больше. Так получилось, что некоторые фрагменты этого произведения были вынесены на обсуждение в литературном клубе, и эту героиню многие сочли самой глубокой. А потом я записалась на редакторский разбор текста и предоставила фрагмент про внутренние метания героини, переживающей предродовую депрессию. Боже, сколько всего нелестного я услышала про Надю, про ее «нелепые и нелогичные» мысли и мотивации и «лжестрадания»! Я как будто получила оплеуху, насмешку над собственными эмоциями и переживаниями. Поэтому помните: ругая героя, можно задеть и автора. Я, конечно, не из неженок, но и не броненосец. Из шквала критики я выбрала конструктивные замечания и немного подредактировала текст (до сих пор сомневаюсь, не перестаралась ли). Но основную идею и характер Нади менять не стала. Я привыкла выносить пользу из любого опыта, поэтому мне открылась другая истина: чтобы убедить читателя, что героине действительно хреново, что она нормальный человек, пусть даже с психологическими травмами в анамнезе (у кого их нет?), я могла бы привести ситуации из ее жизни, добавить бытовых деталей, которые показывают, почему ей тяжело, насколько она не принадлежит себе и тонет в повседневной суете. Я этого не сделала, но такой прием важно держать в голове. В писательской среде это называется «не рассказывать, а показывать».
Еще один вопрос, который может возникнуть у читателей «Другой сестры», – это почему у героя, профессионального психолога, жуткий бардак в семье и в отношениях с женой. А вы реально встречали психологов, у которых в личной жизни полный порядок и у кого она вообще есть? Большинство психологов, которых я встречала, – одинокие люди, едва ли способные сделать счастливыми себя, не говоря уже о другом человеке. Простите меня, дорогие психологи, я не обобщаю всех, но насчет частных случаев ни капли не сомневаюсь.
Кому-то может показаться нелогичным поведение человека, добровольно отмахивающегося от собственного счастья, но мне до боли знаком такой тип людей, которые просто боятся или не умеют быть счастливыми. Почти все прописанные мною типажи, так или иначе, встречались мне в жизни, поэтому меня ни разу не упрекнули в картонности персонажей, и я вижу в этом свою большую заслугу.
Если мне не доводилось оказываться в ситуации, в которую попадает моя героиня, я ставлю себя на ее место. Но пожалуй, главное, что отличает всех моих героинь от меня, – это смелость, решительность и бесстрашие. Порой я не знаю, как повела бы себя, если бы, например, очнулась в морге, как Вера («Как умирала Вера»). Или как София, которая проснулась однажды утром и обнаружила себя в мире зомби (рукопись под рабочим названием «София решает жить»). Не исключено, что я тут же выжила бы из ума. Но благодаря силе воле этих героинь с ужасных событий захватывающая история только начинается.
Я глубоко переживала вместе с каждой героиней «Другой сестры» драму, которая объединила их, несмотря на то, что создала их очень разными. Мне действительно куда интереснее примерять на себя характер и качества, которые мне совсем не свойственны, чем снова и снова транслировать себя через персонажей.
В Вере, которая преображается на глазах читателя под тяжестью свалившихся на нее обстоятельств, меня мало. Но один персонаж «Как умирала Вера» и отношения с ним частично списаны с моего прошлого. Каждый, кто оказывается рядом со мной, очень рискует стать прототипом какого-нибудь героя. Говорят, с этим нужно быть осторожнее, прототип может начать качать права, если получится слишком узнаваемым и писатель случайно, скажем, выдаст его личную тайну.
Есть любопытный факт, о котором я нигде не упоминала. Для сцены, где героиня вспоминает детство, отношения с сестрой и родителей, несколько предложений взяты из воспоминаний моей мамы. Она писала поздравление своей младшей сестре, моей тете, и я попросила у нее разрешения вставить это в книгу. Верю, что мама – последний человек, который уличит меня в плагиате.
Сейчас в моей голове активно зреет история про писательницу (пока нет даже рабочего названия). Вначале ее легко спутать со мной, но потом она раскрывается с неожиданной стороны, и с этого момента уже точно все совпадения нужно считать случайными. Это такой щит для автора, он может завуалировать любой личный факт под грифом «фикшн». Но если даже я не пишу про себя, я все равно поднимаю вопросы, которые интересны мне, и с этого, так или иначе, считывается моя личность.
«Художка» может служить своеобразной маскировкой для тех, кто хочет писать о личном, но боится открыться миру, переживает за мнение окружающих, близких, которые будут читать книгу. Почти двенадцать лет мне понадобилось, чтобы начать свободно описывать откровенные сцены и позволить себе мат в книгах. Не то чтобы я постоянно сдерживала себя раньше, просто обходилась без этого. Но настало время переступить некоторые границы.
Несомненно, на писателя влияет не только жизненный опыт, но и все увиденное и услышанное. Например, мне полюбилась голливудская история про ходячих мертвецов, и, как настоящий писатель, проведя десятки пустых, на первый взгляд, часов перед экраном телевизора, я не могла не попробовать спроецировать историю на себя и российскую действительность. Тема и атмосфера зомби-апокалипсиса – точнее, поведение выживших в страшных условиях конца света – захлестнули меня, породили фантазии, которые в скором времени тоже выльются в книгу.
Если актер проживает сотни жизней, меняя роли, то писатель перерождается с каждой книгой, с каждым созданным миром и героем. А учитывая количество читателей, пропускающих историю через себя, – это ли не магия?