Когда я за пакетик рассчитывался, мне казалось, что от этого польза какая-то будет! А это все — ерунда на постном масле! Что-то вроде затмения на меня нашло. Да только ли на меня? Совсем взрослые люди и даже бывшие фронтовики, отдают свои деньги за эти пакетики.

Ну ладно. Хорошо хоть матери молоко принесу. Она попьет, ей, может, легче станет. Молока-то много, дня на два хватит.

И тут в углу базара, неподалеку от цирковых развалин, я увидел Дюбу, еще одного парня и Юрку Садыса.

Мы с Витькой переглянулись: вот так утопленник! Выходит, этот Дюба у нас около-Ямской вместе с обласком в Ушайке утонул, а на базаре вынырнул, но уже без обласка. Здорово!

Я смотрел на Витьку и читал в его глазах те же мысли. Надо потихоньку отойти, чтобы Дюба и Садыс нас не заметили, и сообщить в милицию, что утопленник разгуливает по базару. А они там уж разберутся, как он тонул и почему вынырнул. Дюба наверняка тут долго будет прохлаждаться, он затеял одну игру, которую почему-то называют «Кавказом». Это — способ выманивать деньги у простаков.

Мы с Витькой стали пятиться, отступать потихоньку. Но Садыс вдруг подтолкнул Дюбу локтем, а нам сказал с масленой улыбочкой:

— Ну, что вы не здороваетесь? Будто незнакомые! Идите сюда, сыграем!

А Дюба пристально смотрел на нас, словно гипнотизирозал. Ну, конечно! Если мы сейчас уйдем, то и они все скроются. Делать было нечего, мы подошли и стали смотреть на игру.

Дюба уселся на кучу мусора, перед собой картонку положил, а на ней — веревочка. Он эту веревочку быстро крутил в воздухе, бросал на картонку так, что она петелькой ложилась, и покрикивал:

— Игра «Кавказ»! Играем до трех раз! Выиграл — кричи, проиграл — молчи! Отец-дьякон, деньги на кон! Бабушка Алена прислала три мильена! Раз! Еще раз! Играем в игру «Кавказ»! Деньги — на кон, отец-дьякон! Нет денег — садись на веник, скачи по берегу прямо в Америку!

В чем игра заключается? Концы веревочки у Дюбы в руке, петелька лежит на картоне, надо угадать, если ты в нее сунешь палец, затянется она вокруг него или нет? Если петелька вокруг вашего пальца затянется, значит вы с Дюбы получите червонец, если петелька окажется ложной, мимо пальца пройдет, вы ему червонец даете. Как он петли делает — не уследишь, все в одну секунду происходит: хлесь — петля на картоне. Вокруг столпились зеваки. Юрка Садыс среди них. Дюба сбросил петельку на картонку, Юрка палец в нее сунул, и она у него на пальце затянулась. Юрка сделал вид, что необычайно обрадовался:

— Ага! Гони червонец!

Усатый парень, что рядом с Дюбой стоял выдал Садысу червонец. Усач этот исполнял роль кассира. Дюба еще петлю метнул, Садыс в нее сунул палец и опять червонец, получил. Так несколько раз. Потом Садыс проиграл, потом снова выиграл. Публика не знала, что они из одной кампании, что все это подстроено. Некоторые стали Садыса оттирать: пусти, дескать, дай и нам сыграть; они думали, наверное, раз пацан выигрывает, то мы уж — и подавно. А Дюба приглядывался к публике, кто подурнее и у кого денег побольше. Таким он для затравки сначала давал выиграть три-четыре раза. А потом, когда их азарт начал разбирать, ощипывал дочиста, как хозяйки — кур. Один деревенского вида мужичок так разошелся, что, проиграв все деньги, снял с себя пиджак и стал на него играть, но и его, конечно, тоже проиграл.

Вдруг меня словно током дернуло. Наверное, я побледнел или еще как-то в лице изменился, потому что Кротенко спросил:

— Что с тобой?

Я ему на нашем языке ответил:

— бы-Дю ан ке-ру сы-ча, его-мо тцао сыча!

Это я ему сказал, что у Дюбы на руке часы моего отца,

— Жет-мо гие-дру?

Но я-то видел, что это не другие, там на циферблате были выгравированы три буквы «Н», других таких часов быть не может. Смотрел я на эту Дюбину веревочку-петельку, и мне иная веревочка вспомнилась. Ну, конечно, Садыса работа! Не зря он на наш «секрет» глаза пялил.

У меня перехватило дыхание. Я сдерживался, но из моего горла сам собой вырвался крик:

— Ты, Дюба,— гад, дезертир! Тебя на твоей петельке повесить мало! Сними с поганой руки часы моего отца!

Дюба растянул широкий рот в ухмылке:

— Огарок! Ты — что? В лоб захотел? Чего ты тут базлаешь? Кто тебе поверит? Я ж с тебя пыль сделаю!..

Какие люди толпились вокруг? Продавшие картошку крестьяне, мелкие спекулянты, барахольщики. Им в наших делах разбираться недосуг. Милицию зови — не дозовешься. Дюба это знал, вот и ухмылялся. У них тут, между ларьками, развалинами, сто ходов. Опытные.

Дюба схватил меня за руку, так что мне показалось, будто она в тиски попала.

— Идем-ка, сявка, спокойно потолкуем! — и потащил меня в развалины цирка. За нами пошел усатый, а Садыс еще и в спину меня подталкивал. Я заметил, что Кротенко осторожно двинулся за нами. Видно было, что ему страшно, да я бы сам в другом случае с Дюбой ни за какие пряники не пошел бы в эти развалины.

Остановились мы на том самом месте, где когда-то Иван Поддубный негра Франка-Гута на обе лопатки положил. Дюба мою руку выпустил и спрашивает:

— Ну, как ты теперь запоешь?

Поставил я кувшинчик с молоком и схватил обломок обгоревшего кирпича. Знал я, что никакой кирпич мне не поможет, но что-то делать было надо. И я поднял кирпич и крикнул:

— Тебе часы с «Интернационалом» не подходят! Отдай добром! Сдам тебя в милицию! Только тронь меня... Ты моего дядю знаешь!

Дюба меня ударил, и хорошо, что не кулаком, а пощечину дал. У меня и от пощечины чуть зубы не выскочили. Не помню, как все ушли. Смотрю: в цирке только Кротенко остался, весь дрожит. Я кувшинчик беру, а он сообщает:

— Садыс в молоко нагадил!

— А ты что же? Любовался?! Да?! Друг называется. Трус!

— Друг, друг! Меня усатый за руки держал, чуть кости не лопнули, бугай такой! В милицию надо...

Но в милицию идти было бесполезно. Ясно, что Дюба теперь надолго опять спрячется, ищи-свищи. И Садыс отопрется: ничего не знаю, моя хата с краю.

Трахнул я кувшинчиком о каменную стену. Такое меня горе взяло. Лягу здесь в развалинах и умру. Слышу, Витька руку мне на плечо положил:

— Идем скорей, может быть, южанин еще не все сушенки продал!

— А деньги?

Витька показал пятьдесят рублей:

— Вот, на шапку копил. Думал, по случаю шапку с кожаным верхом купить. Сейчас-то, летом, самое время ее покупать, не сезон. Но сегодня на толчке ни одной хорошей не было... На! Только отдашь потом!

Побежали мы. Закупили у южанина остатки сухофруктов. Легче мне стало, даже припухшая щека меньше стала болеть. У Бынина еще займу, молока куплю. Только чем отдавать?

Мы шли с базара мимо особняка, в котором раньше жил знаменитый миллионер Кухтерин. Там теперь госпиталь. Отец рассказывал, как подростком он ходил. в этот дворец Кухтерину часы заводить. У миллионера, может, сорок комнат, и в каждой — часы. Их все надо завести и подрегулировать, чтобы одно время показывали. Вот отец с лестницей-стремянкой и бегал по миллионерским комнатам. Самого видел. Здоровенный рыжий детина.

Смолоду этот Кухтерин занимался перевозкой грузов по трактам и, говорят, при этом грабежами не брезговал. Железнодорожной ветки не было. Все грузы перевозились по Московскому и Иркутскому трактам. Днем и ночью тянулись к Томску подводы с алданским золотом, китайским чаем, зерном и мануфактурой. В сорокаградусный мороз обалдеют возницы от морозного лесного воздуха и подремывают, завернувшись в собачьи дохи, надетые поверх овчинных полушубков. На всякий случай у них в санях лежат заряженные ружья, топоры. Но пурга баюкает, притупляет осторожность. Тут-то и вылетают кухтеринские молодцы с гиком, визгом, на тройках отборных лошадей. Мелькнут кистени с длинными ручками, повалятся в снег неповоротливые возницы, а постромки уже перерублены и сани с поклажей прицеплены специальными крючьями. И они уносятся с награбленным добром, и снова пусто и тихо на тракте.

Вот с чего начал этот купец богатеть, а потом стал настоящим миллионером.

И вдруг меня осенило: в нашем доме у Морозова-купца было много голубей, от них на чердаке помет остался. А у Кухтерина в доме было много часов, значит, могут где-то на чердаке старые сломанные часы остаться. Вот найти бы их, наладить, продать и с долгами рассчитаться.

— Пойдем! — сказал я Витьке и потянул его во двор особняка.— На чердак слазим.

— Чего мы там не видели? — удивился Витька.

— Там все может быть. Клад, возможно, зарыт. Чердак-то миллионерский.

— А-а! — протянул Витька.— Попробовать можно, да как бы не заметили...

Мы быстро взобрались по пожарной лестнице. В госпитале обед, все в столовой.

На чердаке была темнота, на лицо липла паутина, сверху какая-то труха сыпалась. Валялись продырявленные кастрюли, дырявые пружинные матрацы, я о пружину ногу расцарапал. Никаких часов! Только сломанный самовар нашли, да к чему он?

Витька стал ворчать, что зря полезли, и вдруг крикнул:

— Есть! Нашел!

Я так и знал. Витька — да чтобы не нашел! Он везучий, хотя и живет в доме под номером тринадцать. Кинулся к нему, думал, что он часы нашел, но он стукнул по балке какими-то кипами, поднимая тучу пыли.

— Что это? — спросил я.

— Книги старинные! — радостно сообщил Витька,— Во!

Журналы «Нива»! Переплетены-то как! Наверное, сам Кухтерин читал...

Журналов много. Тяжеленные. Как их с чердака снимать? Витька предложил сбросить и самим быстро по лестнице спуститься. Так и сделали.

Дома в дверях я столкнулся с Никодимом Никодимовичем. Он, видимо, собрался в город.

— Какие старые издания! Откуда они у вас, молодой человек?

— С чердака.

— Кто же их положил на ваш чердак?

— Да не с нашего чердака, а с кухтеринского, а кто положил — не знаю,

Никодим Никодимович удивился:

— Как же можно с чужого чердака? Хозяин хватится, разве это хорошо? А? Молодой человек?

Вот привязался! Мне к матери скорее надо, а он с разговорами. Я быстро пояснил ему, что чердак не чужой, а государственный, что Кухтерин был кровопийцей и давно смылся.

— Из кого же он кровь пил? — не унимался Никодим Никодимович, он так и сверлил меня глазами.

— Из рабочих и крестьян! — крикнул я, поднимаясь по лестнице.

Никодим Никодимович снизу ответил:

— Да, конечно, были кровопийцы. Меня, помню, тоже раньше эксплуатировали...

Но я его уже не слушал. Открыл дверь, а у нас полная комната ребятишек. Сначала я даже испугался немного, а потом понял — детдомовцы. Среди них был и Петя Воронов — чистый и с эмблемой-елочкой на груди. На столе шипел примус, из кастрюли несло вкусным паром.

— Картошку варят, — кивнула мать, — принесли с детдомовского подсобного. Хотела я всех их прогнать, да сил нет, вот они и распустились, творят, что хотят! Ну, погодите, выздоровею — я вам задам. Разве можно общественную картошку частному лицу скармливать?!

— Вы не частное лицо! — сказал Петр Воронов, — вы нам… как мать всем... — Он вдруг замолчал и виновато на меня поглядел. Но я был только доволен, что они ее так уважают.

Мать вскоре велела им идти обратно в детдом, а то воспитатели волноваться начнут. Они ушли. Мы поели картошки. Я стал варить компот матери. Не сказал я ей ничего ни про Дюбу, ни про Садыса, ни про часы с тремя «Н», ни про наше глупое гаданье. Нельзя ее сейчас расстраивать. Вот отыщу отцовские часы, деньги заработаю, верну долги, тогда и расскажу ей все. Когда она поправится.

15. КАК ВЕРЕВОЧКА НИ ВЬЕТСЯ...

К осени в нашем городе с продуктами стало еще труднее.

Прасковьев еле передвигался. Верка Прасковьева еще больше вытянулась и похудела, хотя казалось, что худеть ей уже было некуда. А Дергун — помер. У него, наверное, был туберкулез, но он об этом не беспокоился, никому не говорил. Теперь в его доме окошки крест-накрест заколотили, и никто туда не селится, потому что дом на ладан дышит, а вот стайка, где у Дергуна когда-то лошадь стояла, почти новая.

Мать все никак не могла поправиться, хотя сначала я думал, что болезнь ее быстро пройдет. Мы решили, что я съезжу за сухофруктами и мукой в Щучье, к бабушке. По слухам, в Северном Казахстане до сих пор на базаре муку стаканами продают. Мы с матерью стали хлопотать, чтобы мне дали отпуск. Штаневич согласился. Только сказал, что сначала придется съездить на уборочную в колхоз: артель должна выделить несколько человек.

Нашу группу возглавил сам Штаневич. Ехали мы за реку на допотопном катеришке. Казалось, его вытащили из музея, немного почистили, приделали трубу от самовара, и он запыхтел, зашевелился. На противоположном берегу Томи, на лугах шел сенокос, и ветер доносил запахи чуть подсохшей скошенной травы. На каждом стогу стоял мальчишка или старик, они ковыряли вилами вершины стогов. Штаневич пояснил, что эти люди вершат стога. Очень важно хорошо макушку сделать, чтобы сено не промокло от дождей. Ясно, что в каждом деле есть свои хитрости.

Стогов на лугах множество. Иные еще зеленые, другие уже подсохли и стали светло-желтыми, золотистыми. Много людей с косами и серпами окашивали кусты, края болот, чтобы ни одна травинка зря не пропала. Иногда мимо проплывали березы, а вокруг них все словно подстрижено под машинку. Под иной березой вкопан в землю стол, сработанный из жердей, иногда даже печка стоит около такого стола, прямо под открытым небом.

От того места, где мы сошли, до старинной татарской деревни Томышево, где нам предстояло работать,— километров пять по болотам и лугам. Я шел вместе с Андроном, кассиршей из парикмахерской Тамарой и Витькой Кротенко.