— Понимаете, мой отец — Эндельман-Козельский — был сослан за вольнодумство в Иркутск, а затем мы в Томск переехали. Естественно, я была воспитана в очень либеральном духе, да... И я вышла замуж за простого переплетчика... То есть, простите, я понимаю, рабочий класс, это сейчас, как вам сказать... А вообще Максимилиан был замечательный человек и большой мастер своего дела. Вы знавали миллионера Торохова?.. Ах, да, простите. Был такой очень богатый человек. Он заказал Максимилиану тысячу томов переплетов с золотым тиснением. Понимаете, тысяча томов. Одни пустые переплеты в стеклянных шкафах. Для красоты. И никто не знал, кроме Максимилиана, что это не библиотека, а просто пустые красивые переплеты. Выяснилось, когда Горохов, извините, скончался...
Витька опять вмешался:
— А у вас тоже пустые?
Она вроде даже рассердилась немного:
— За кого вы меня принимаете, молодой человек? У нас все настоящее. Есть уникальные издания! Я бы отписала это какой-нибудь библиотеке, но Максимилиан мне ничего не говорил, он скончался скоропостижно, и мне неизвестны его намерения в отношении этих книг... А: вы читаете? Может быть, вам подарить какую-нибудь книгу:
Я, конечно, не растерялся:
— Хорошо бы Мопассана!
Ариадна Амнеподистовна очень удивилась:
— Вы меня извините, но... сколько вам лет, молодой человек?
Я немного себе добавил, говорю:
— Пятнадцать, шестнадцатый...
— Скажите пожалуйста! Никогда бы не подумала. Вы хорошо сохранились! Выглядите гораздо моложе своих лет. А что вам, собственно, больше всего нравится у Мопассана?
Я понял: она думает, что я вообще его не читал, и сказал ей:
— Больше всего мне нравится «Пышка».
— Гм... «Пышка». А почему? Почему именно это произведение? Если вас не затрудняет ответить, конечно...
— Что вы, — говорю,— какие затруднения! Очень просто. Девушка легкомысленная, но любила свой народ, родную землю,— я так ее понял.
Старушка едва не села мимо стула:
— Да! Изумительно! Как быстро нынче созревают дети… Честно говоря, я не верила, что вы сможете отремонтировать по-настоящему эти старинные часы. Вы такой молоденький… Но теперь верю. Вот вам, пожалуйста, Мопассан.
Мы с Витькой понесли часы в мастерскую. Витька шел впереди, я сзади, старались шагать в ногу, чтобы не упасть, не дай-то бог — все завитки с корпуса обломятся. Внутри часов в такт нашим шагам звонила старинная пружина боя.
Я быстренько изготовил новый рычаг из латуни. Вообще-то мне известно строгое правило: изготовлять деталь надо обязательно из того же материала, из которого сделана сломавшаяся деталь. Но я подумал, что такого же твердого дерева мне все равно не достать, да и не смог я определить, из какого именно дерева этот рычаг изготовлен. Какая, думаю разница? Металл-то все равно прочнее, чем дерево.
Выточил я рычаг, привинтил его к платине, вставил механизм в корпус, подтянул тяжелые медные гири. Часы затикали, потом отбили четверть часа, а через некоторое время и половину часа. Я послушал их с гордостью. Вот что значит — мастерство! Трезвонили как попало, а я заставил их бить правильно! Я открыл дверцу и резцом начертал дату ремонта:
Август 1942 года. Н. Николаев — второй
Приедет с фронта отец, я ему расскажу, как этим часам бой наладил, может, даже поведу его в гости к Ариадне Амнеподистовне, и мы будем пить чай, и сахару будет сколько хочешь, да что — сахару, конфеты будут шоколадные, какие были до войны. Мы будем пить чай, а часы будут бить звучно, торжественно, как били многие, многие годы...
14. ЗОЛОТОЕ КОЛЬЦО, СУДЬБА И ЧАСЫ С ТРЕМЯ «Н»
Все лето мать уходила на работу с рассветом и возвращалась поздно ночью. Я сплю, она постучит, я отворяю, хочу ее разглядеть хорошенько, а света нет. Ощупью мать добирается до кровати, снимает кирзовые стоптанные сапоги, спрашивает меня, что я сегодня ел, как себя в мастерской вел.
— Я узнавала у Андрона Ивановича, но он мне отвечает очень уж неопределенно...
Я матери о своих неудачах не рассказываю. Не стоит ее расстраивать, я всегда ей говорю, что в мастерской у меня все идет хорошо. И если я даже голодный, ей говорю, что сыт. Я и в темноте вижу, как она похудела. Она в детдоме могла бы наесться досыта, но она с детдомовской кухни никогда ничего не берет. Обходится пайком. Это нужно, чтобы сотрудники поддерживали строгую дисциплину и тоже ничего не брали.
Все лето она с ребятами много работала, ремонтируя здание детдома, заготавливая дрова, обрабатывая посевы на землях подсобного хозяйства. Сейчас в детдомовском огороде почти все овощи поспели. А у нас в ограде взошли лишь тощие бледные плети картошки, и никак не цветут, значит, бесполезно ее и подкапывать: кроме зародышей, величиной с бусинку, ничего в лунке не найдешь. И это — наш огород!
Я помню, как еще до войны, однажды весной, она полезла на вышку, а мне велела стоять у дома с мешком. Я удивился, когда с неба прозвучал ее голос:
— Ворона! Разинул рот! Лови и высыпай в мешок!
Опустилось сверху ведро на веревке, а в нем — белые загогулины. Я одну лизнуть хотел, но ведро дернулось, наверху в чердачное окно кулак высунулся:
— Что ты возишься? Хочешь, чтобы весь двор узнал?!
— А что это, мам?
— Что, что! По-иностранному — гуано, а по-русски тоже оно!
Быстро насыпали полный мешок под завязку, но нести его было легко. Мать оглядывалась, чтобы никто не подсмотрел, загогулины под граблями моментально превращались в белую муку. Мать подмигивала:
— Это всем сюрприз от Морозова.
Я понял. Все знают, что наш дом до революции принадлежал купцу Морозову. Он любил голубей, ими был весь чердак забит, специально держал трех работников, чтобы птиц кормили. Сам, как напьется, лезет на крышу гонять голубей. Однажды с этой крыши загремел и убился.
Все у нас знали про это, но только мать вспомнила о спрессовавшемся голубином помете, что лежал на чердаке. Она сказала, что соседи, глядя на наши грядки, удивятся. Так и вышло. Раньше, чем у других, в тот год у нас завязались помидоры и огурцы, а кочаны капусты были тугие, как один. А уж грядки мать не просто вскапывала, она их по шнуру разбивала, и они выстраивались, как солдаты на параде! Даже палочки для подпорки помидоров она выбирала одинаковые и шлифовала осколком стекла, чтобы стояли белые, гладкие.
Эх, какой был огород! А теперь — что? Мы сажали вместо картошки... картофельные очистки. Выбрали толстые очистки, в которых «глазки» есть, и когда у матери выдалось немного свободного времени, кое-как вскопали землю. Тут уж не до красоты! Посадили эти очистки и ждем, что вырастет. Теперь многие так делают. Конечно, к осени будет немножко картошки...
Однажды утром мать не пошла на работу. Лежала бледная, тихая, а потом попросила меня сходить за врачом. Дала записку к нашему давнишнему знакомому доктору Кузнецову, который теперь работает в госпитале. Это большой специалист по внутренним болезням. Ему когда-то Софрон экзамены по терапии сдавал.
Кузнецов пришел. Приставил к материной спине деревянную трубку, послушал, потом положил на спину ладонь, стал ее передвигать и стучать по ней двумя пальцами.
Я по лицу доктора понял, что хорошего мало.
— Нельзя так истязать себя, — заговорил Кузнецов, — вы себя совсем не бережете. Надо было бы обратиться раньше… Я выпишу освобождение от работы. Придется полежать. Покой. Ни в коем случае не нервничать, сердце испортить легко, а вылечить очень трудно. Так вот — покой... неплохо бы… питание хорошее, особенно молоко, фрукты... это необходимо...
Он ушел, потупившись. Не хуже нас знал, как теперь трудно доставать продукты.
Мать оглядела комнату. Я следил за ее взглядом. Да, у нас теперь и продать нечего.
Никодим Никодимович как раз дома был. Он все это видел и сказал матери:
— Вот до чего они людей доводят! Работать заставляют человека, пока не свалится.
Мать приподнялась на локте:
— Кто это заставляет?
Никодим Никодимович замялся, поправил на лысине волосы:
— Да кто же? Фашисты эти проклятые! Кто же еще! Войну затеяли, вот и приходится людям работать, как лошадям!
— А-а! — сказала мать и задумалась.
В канун выходного дня она позвала меня, сняла с руки обручальное кольцо. Снеси, говорит, в золотоскупку, там тебе дадут боны, по этим бонам ты немножко продуктов получишь, какими отоварят. Потом сменяешь часть на молоко, а другую — на фрукты.
Мы с Витькой в выходной ранехонько пошли к этой золотоскупке, а там громадная очередь. Никогда не думал, что в нашем городе есть столько людей, имеющих золотые вещи. Простояли в очереди полдня, добрался, наконец, я до приемного окошечка, сунул в него кольцо, а старичок приемщик говорит:
— Мы берем только как золото, но не как ювелирное изделие, кольцо это раскусим на части, и стоить оно будет пустяки, так как вес у него небольшой... Кроме того, мы берем только у совершеннолетних, по предъявлении паспорта.
Я ему растолковал, что мать болеет и ей надо молоко, хорошо бы еще с фруктами, а сама она прийти не может по болезни.
Старик сказал, что не ручается, хватит ли на фрукты этого кольца, но пообещал принять его, если я принесу материн паспорт и записку от нее.
Пришлось еще раз стоять в очереди.
Старик дал нам боны, что-то очень похожее на деньги, и мы пошли с этими бонами в специальный магазин, там тоже была очередь, но все же не такая большая, как бывает в хлебных.
Сначала боны отоваривали мукой и сахаром, а когда я уже у весов был, стали отоваривать пеклеванными пряниками. Название пряников мне понравилось, дали мне за это кольцо два килограмма, почти полную сумку. Теперь надо было идти на толчок — меняться.
Сразу за развалинами цирка — толчок. Название подходящее: там действительно толкаются, туда-сюда мечутся. У меня в руке — стеклянный кувшинчик с ручкой, а кошелку Витьке отдал, пусть он попробует менять, он везучий. Витька принялся кричать:
— Пряники поклеванные! На молоко меняю!
— А кто их поклевал, твои пряники? — заинтересовалась какая-то тетка, у нее как раз молоко в четверти было.
— Никто не поклевал, так называются, — сказал Кротенко, приоткрыл кошелку и показал.
Вот Витька! Название пряников перепутал. Но молочница все же заинтересовалась, сказала, что литр молока за половину наших пряников нальет. Наверное, у этой тетки детей много, и она решила их угостить. Но Витька — не лыком шитый:
— За такую гору пряников — литр! Да мы немного походим — четверть молока за них выменяем! Да и молоко у вас синее, жир, наверное, снятый.
— Сам ты синий! — рассердилась молочница. Но когда мы хотели идти дальше, остановила нас и, взяв половину пряников, наполнила молоком мой двухлитровый кувшинчик. Теперь надо было выменять фрукты.
Долго ходить не пришлось. В соседнем ряду коричневолицый дядька с орлиным носом монотонно, словно молитву, повторял:
— Гру-уш, яблу-ук! Груш, яблу-ук!
Мы предложили ему пряники, он их сосчитал и сказал, что за двадцать пряников даст нам банку сухофруктов.
— Неправильно! — сказал Витька.— Пряники вон какие большие, а сухофрукты твои маленькие, банка-то совсем малюсенькая.
— Нэ понимаешь! — ответил южанин.— Большой яблук сохнэт, делается малэнький! Весь сад на один корзина поставишь!
И тут позади нас раздался голос:
— Кого что ждет, кому что будет, бери судьбу, судьба рассудит!
Заросший седыми волосами дед держал в руках картонный ящик с пакетиками, вроде аптекарских. Белая мышка выдергивала эти пакетики зубами, то из одного конца ящика, то из другого.
Одна торговка дала деду червонец, и мышка выдернула для нее из ящика пакетик — судьбу: Мы заглянули тетке через плечо, в записке было написано: «Горизонт вашего счастья закрыт тучами сомнений. Но солнце нечаянной встречи разорвет пелену печалей, это будет, когда от полосы радости до этого дня пройдет столько дней, сколько дней вашей тревоге...»
Мы ничего не поняли, а тетка была довольна:
— Истинно так, тучи сомлеваний...— шептала она.
— Сколько пряников дать за судьбу? — спросил Витька,
— Десять! — не задумываясь, ответил дед.
— А может, за пять пару отпустите?
— Это ж, вьюнош, не семечки, а судьба! — строго заметил дед.
Мне тоже захотелось узнать, что будет в записке, Я, конечно, понимал, что все это чепуха, но почему-то надеялся, что там будет какой-то намек то ли насчет потерявшегося отца, то ли насчет того, как скоро поправится мать.
Мышка, недолго думая, вытащила нам два торчащих рядом пакетика. Я свой открыл и прочитал: «Птица живет в золотой клетке, выпусти ее, и она споет тебе долгожданную песню...»
Витька свою записку вслух прочитал:
— «В вашем саду подул ветер и с яблонь облетел цвет, сломанную ветвь не восстановить, но на одной из ветвей созреет сладкое яблоко»...— Витька протянул записку деду: — Ты что дал?! Какие ветки, какие яблоки?! В огороде бузина, а в Киеве дядька! Ты, дед, или пряники верни, или другую записку давай!
— Глухому два раза молебен не служат! — неожиданно свирепо рявкнул дед.— Погоди! Ты еще нас с Митькой вспомнишь! — и погладил свою мышку. А южанин наставительно нам сказал:
— Никакой мышка, никакой птичка тэбе компот не сварит...
И тут я понял, как сглупил. в. какое отношение может иметь к моей, отцовой или материной судьбе эта мышка, пусть даже она вся белая, очень умная и дрессированная!