«По Уссурийскому краю» и «Дерсу Узала» — что совершенно очевидно — кровными узами связаны с арсеньевскими путевыми дневниками. Описания маршрутов, научные данные, этнографические наблюдения — все это, как уже говорилось, первоначально зафиксировано было в дневниках и потом, претерпев известную обработку, попало в книги, став их неотъемлемым элементом.

И столь же очевидно и несомненно, что художественный смысл этих книг в значительной степени зависит от присутствия на их страницах Дерсу Узала, от того, как изображены его отношения с автором, а точнее — с рассказчиком, от самой атмосферы литературного микромира, в котором они находятся и действуют.

Появление Дерсу Узала в книгах Арсеньева не равнозначно обычному знакомству с одним из участников экспедиций, пусть и особенно самобытным; его присутствие не сводится к роли «этнографического экспоната», представляющего уссурийскую «экзотику»; Дерсу Узала как человек занимает в жизни и духовном мире Арсеньева ни с кем не сравнимое место, и его рождение в качестве героя книг, возникновение его образа — результат сложной духовно-творческой эволюции писателя.

Казалось бы, задача была простой: будучи профессиональным этнографом, изучая быт лесных людей, их общественные отношения и взгляд на мир, Арсеньев и о Дерсу хотел рассказать с научной достоверностью. Он действительно так думал и, например, в письме к Г. В. Богоразу от 14 сентября 1929 года сообщал: «С этнографической точки зрения я с натуры описал анимистическое миросозерцание гольда охотника. Это совершенно реальная личность. Его многие знали, видели, говорили с ним и т. д. В моей книге Вы, вероятно, заметили, что я описал первобытный коммунизм, особую таежную этику, деликатность туземца, которого еще не коснулась цивилизация большого города. Дерсу действительно погиб только потому, что я увел его из тайги в город. Я до сих пор не могу себе этого простить...»

С этнографической точки зрения Арсеньев нисколько не погрешил против правды, но даже и за этими словами слышится нечто большее, чем чисто академический интерес, слышится явное сострадание, хотя со времени гибели Дерсу к этому моменту прошло уже двадцать лет. Боль утраты, сознание вины перед Дерсу никогда не покидали Арсеньева, и в этом, может быть, вообще одна из причин, побудивших его взяться за перо и, во всяком случае, написать о Дерсу именно такие книги, какие были написаны.

Арсеньев недолго, но близко знал Дерсу Узала — реального человека. Как помним, они впервые встретились 3 августа 1906 года, а весной 1908 года Дерсу погиб. История их житейских и душевных отношений изложена в арсеньевских книгах, однако прежде чем обратиться к этой истории, нельзя не указать на следующее обстоятельство.

Как известно, в предисловии к первому изданию «По Уссурийскому краю» Арсеньев писал: «Ввиду той выдающейся роли, которую играл Дерсу в моих путешествиях, я опишу сначала маршрут 1902 года... когда произошла моя первая с ним встреча, а затем уже перейду к экспедиции 1906 года».

Как согласовать такое заявление автора с приводившейся дневниковой записью от 3 августа 1906 года, устанавливающей подлинную дату их первой встречи?

Приобщим сюда еще один факт. В тетради, где помещен путевой дневник 1906 года № 3, на странице триста семьдесят девятой записи обрываются, и следующая, триста восьмидесятая страница представляет собой рукопись одного из первоначальных набросков описания пурги на озере Ханка. Начиная первую фразу, Арсеньев пишет: «Однажды...», потом зачеркивает это слово и пишет: «Это было в 1901 году», опять зачеркивает и пишет: «Однажды мы с Дерсу сговорились идти на перелет уток. Это было осенью в начале (зачеркнуто «начале» и надписано «середине») октября месяца. Отряд наш стоял в это время... недалеко от озера Ханка...» И далее следует рассказ, который лег в основу книжного варианта, а перед этим отрывком в рукописи сбоку жирно, скорее всего позже, помечено: «1902».

Итак, в одном из рукописных набросков Арсеньев хотел отнести этот эпизод, а следовательно и первую встречу с Дерсу, к 1901 году, ограничился нейтральным «однажды» и в книге датировал события 1902 годом.

Может быть; он не помнил точно, когда эта встреча произошла? Вряд ли, — просто писатель отдал здесь дань домыслу в согласии с сюжетной логикой рождавшейся книги.

Нужно заметить, что у Дерсу Узала были, так сказать, свои «предшественники». В 1902 году, например, у Арсеньева служили проводниками гольды Око и Капка, оба в том же году убитые. Наверно, не будет ошибкой предположить, что уже они могли заронить в воображении Арсеньева зерно будущего образа первобытного таежного охотника, а Дерсу, при всей его незаурядности, оказался еще и песчинкой, вызвавшей исподволь готовившуюся кристаллизацию, начало которой можно как раз отнести к 1902 году, откуда и берет исток — не случайно — арсеньевское повествование.

Следуя сюжетной логике замысла, в перерыве между первой и второй встречей с Дерсу рассказчик вспоминает о нем, заочно советуется с ним, грустит о Дерсу как о человеке, спасшем ему жизнь. Их новая встреча заранее предопределена авторской волей, и, когда эта встреча настает, Арсеньев и Дерсу на правах старых друзей, не стесняясь, проявляют свои чувства.

Однако это — уже литературные персонажи, и вторая встреча с Дерсу — плод творческого воображения. Герои книги начали жить и действовать в рамках литературной конструкции, и дальнейшее развитие внутреннего сюжета, основанного на действительных отношениях Арсеньева и Дерсу, скорректировано общим замыслом произведения.

Принципиальный авторский взгляд на Дерсу, тот же, что и в письме к Богоразу, декларируется уже в самом начале книги «По Уссурийскому краю». Арсеньев, еще ничего почти не зная о Дерсу, наблюдая его буквально впервые, заявляет: «Я видел перед собой первобытного охотника, который всю свою жизнь прожил в тайге и чужд был тех пороков, которые вместе с собой несет городская цивилизация».

Так сразу же формулируется центральная проблема книги: первобытный человек перед лицом современной цивилизации; и определяется главная расстановка сил: рассказчик, носитель городской культуры, и противостоящий ему таежный охотник, человек природы, — найдут ли они общий язык?

Явный и скрытый диалог между ними — в нем динамика арсеньевского сюжета, казалось бы, лишь репортерски достоверного, но одновременно и глубоко психологического, и философского.

Первая встреча Арсеньева-рассказчика и Дерсу Узала — литературного персонажа, как должен заметить читатель, преподана в книге «По Уссурийскому краю» в самых трогательных тонах. Ночь, проведенная ими у костра, впечатление, которое произвел Дерсу своим видом, и его печальная повесть о собственной жизни действуют на рассказчика магически. Этот невысокий, коренастый, сильный и по-своему красивый человек сразу же поразил Арсеньева достоинством, врожденным умом, добротой. Его внешность была симпатична, «но всего замечательнее были его глаза. Темно-серые, а не карие, они смотрели спокойно и немного наивно. В них сквозили решительность, прямота характера и добродушие». Разговаривал Дерсу тихо, держал себя скромно, не заискивающе; драматическая история его таежной жизни, его стычки с хунхузами, смерть семьи не могли не вызвать полного понимания и сочувствия; и его отношение к природе не могло не удивлять.

Первое издание книги «По Уссурийскому краю»

Таким Дерсу Узала заявлен уже во второй главе «По Уссурийскому краю», и в дальнейшем эта характеристика, в сущности, не изменится, а лишь расшифруется, обогатится, и его образ постепенно обретет полноту и художественную завершенность.

Образ Дерсу Узала вобрал в себя многолетние наблюдения Арсеньева над таежными аборигенами, его мысли об их исторической участи и бесправном социальном положении и как бы сконденсировал в себе всю любовь и безмерное уважение писателя к этим людям. Поэтому структура арсеньевского сюжета, представляющего собой цепь последовательно связанных эпизодов, и подчинена тому, чтобы в действии, во временном развитии раскрыть взаимоотношения рассказчика и Дерсу Узала — с целью выявить характерные черты национальной психологии типичного «лесного человека», каковым Дерсу и являлся.

Сюжет взаимоотношений героя-рассказчика и Дерсу Узала делится на три этапа: знакомство в 1902 году; вторая встреча в 1906-м; третья встреча и гибель Дерсу весной 1908 года.

На первом этапе герой-рассказчик оказывается в явно подчиненной роли, чувствуя житейское и моральное превосходство своего таежного спутника.

В третьей главе «По Уссурийскому краю» читатель узнает о том, как уже на следующий день после знакомства Дерсу стал озадачивать всех своим поведением.

Во-первых, выяснилось, что он настоящий следопыт: наблюдая тропу, по которой экспедиция направилась в путь, Дерсу сообщил, что «тропа эта не конная, а пешеходная, что идет она по соболиным ловушкам, что несколько дней тому назад по ней прошел один человек и что, по всей вероятности, это был китаец». Доказательства Дерсу были настолько неопровержимо просты, что рассказчик удивился, как он сам всего этого не заметил. Быстро выяснилось, что для Дерсу в тайге не существует тайн, этому нельзя было не позавидовать, и рассказчику очень захотелось постигнуть его искусство — читать тайгу, как открытую книгу.

Затем Дерсу преподал «капитану», как он называл Арсеньева, урок другого рода. Перед уходом из заброшенного таежного балагана он наколол впрок дров, обернул берестой спички, щепотку соли и горсть рису и все это оставил в балагане. На вопрос: «Вероятно, ты думаешь вернуться сюда?» — он отрицательно покачал головой и ответил: «Какой-нибудь другой люди ходи... балаган найди, сухие дрова найди, спички найди, кушай найди — пропади нету!». Такая забота гольда о неизвестном ему человеке глубоко поразила героя-рассказчика. «Этот дикарь, — признался он, — был гораздо человеколюбивее, чем я...»

И наконец, все для Дерсу в этом мире было — «люди». И кабан, и птицы, и полено, и вода, и огонь. Про кабана Дерсу сказал: «Его все равно люди, только рубашка другой». Вода — «могу кричи, могу плакать, могу тоже играй». И огонь — «его тоже все равно люди». Как понял рассказчик, воззрение на природу у Дерсу было анимистическое, все окружающее он очеловечивал. «Чем ближе я присматривался к этому человеку, — пишет Арсеньев, — тем больше он мне нравился. С каждым днем я открывал в нем новые достоинства. Раньше я думал, что эгоизм особенно свойствен дикому человеку, а чувство гуманности, человеколюбия и внимания к чужому интересу присуще только европейцам. Не ошибся ли я?»

Сопоставление цивилизованного европейца и первобытного охотника в пользу последнего становится постоянным лейтмотивом арсеньевского повествования, а первая встреча с Дерсу заканчивается тем, что он на деле доказывает свою гуманность, спасая «капитана» от смерти во время пурги на озере Ханка.

Этот эпизод — один из самых драматических в книге. «Капитан» пренебрег предостережениями Дерсу, и тот с присущей ему сговорчивостью не стал настаивать на своем. «Тебе сам смотри, — сказал он, — а моя как ладно, так и ладно». И, как следовало ожидать, как и должно быть согласно авторскому замыслу, рассказчик поплатился за то, что вовремя не послушал своего проводника. В самую критическую минуту Дерсу обнаруживает замечательную находчивость и решительность, заставляя «капитана» из последних сил рвать мокрую траву, чтобы завалить ею палатку; в то время как «капитан» впадает в обморочное состояние, Дерсу не теряет присутствия духа; и когда беда минует и «капитан» пытается благодарить Дерсу за спасение, тот отвечает: «Наша вместе ходи, вместе работай. Спасибо не надо». И благородство Дерсу — не показное, а истинное.

При первом расставании рассказчик повещает Дерсу о благах городской жизни и, слыша его возражения, думает: «В самом деле... житель лесов не выживет в городе, и не делаю ли я худо, что сбиваю его с того пути, на который он встал с детства?» Они прощаются, и рассказчик чувствует, что теряет близкого человека.

Покидая Дерсу в главе шестой, читатель снова находит его лишь в главе семнадцатой — по истечении почти четырех лет «романного» времени. За этот срок рассказчик, «капитан», успел возмужать, приобрести кое-какой таежный опыт, а Дерсу, как пишет Арсеньев, нисколько не изменился и не постарел. Вторая встреча рассказчика с Дерсу укладывается в рамки экспедиции 1906 года, и душевный контакт их за эти несколько месяцев значительно упрочился.

Первое издание книги «Дерсу Узала»

Как и в первый раз, Дерсу сразу же привлек к себе пристальное внимание экспедиции, и быстро стал в ней своим человеком. На бивуаке он, по словам автора, проявлял всегда необычайную расторопность, делал сразу несколько дел с одинаковой ловкостью: заготавливал дрова, ставил палатки, устраивал ночлег, работа у него спорилась, он был энергичен, смекалист и удивительно приспособлен к таежному быту. Он был предусмотрителен, знал назначение и цену всякой вроде бы пустячной вещи, был бережлив, и когда однажды Арсеньев случайно увидел содержимое его котомки, он был поражен. «По мере того, — пишет Арсеньев, — как он вынимал свои вещи из котомки, я все больше и больше изумлялся. Чего тут только не было: порожний мешок из-под муки, две старенькие рубашки, свиток тонких ремней, пучок веревок, старые унты, гильзы от ружья, пороховница, свинец, коробочка с капсюлями, полотнище палатки, козья шкура, кусок кирпичного чая вместе с листовым табаком, банка из-под консервов, шило, маленький топор, жестяная коробочка, спички, кремень, огниво, трут, смолье для растолок...» Список этих необходимых для Дерсу предметов еще вдвое длиннее, в его котомке лежали и когти медведя, и нанизанные на веревочку две медные пуговицы, и, как подумалось рассказчику, «множество разного хлама». Однако не плюшкинской жадностью руководствовался Дерсу, у него было свое представление о материальных ценностях и «разном хламе»: пустая бутылка или какая-нибудь веревочка, вовсе не интересные для горожанина, для Дерсу оказывались незаменимыми предметами повседневного обихода.

Дерсу Узала имел крайне скудные средства к существованию и при этом никогда не стремился к наималейшей наживе. Будучи профессиональным стрелком, он и не помышлял о том, чтобы превратить охоту в доходный промысел или копить впрок деньги, вырученные за добычу. Разумеется, Дерсу великолепно владел ружьем и как-то расстрелял в воздухе восемь из десяти подброшенных камней, остался этим очень доволен, но, замечает Арсеньев, «не тщеславие говорило в нем, он просто радовался тому, что средства к жизни может еще добывать охотой».

Прирожденный охотник, Дерсу никогда не бил зверя зря, без строгой нужды: он не тронул изюбрей во время гона; когда на берегу моря казак Мурзин хотел убить сивуча, которого все равно нельзя было достать, Дерсу отвел его винтовку и сказал: «Напрасно стреляй — худо, грех»; а когда экспедиция встретила брошенную ловушку-лудеву, Дерсу гневно проклинал браконьеров и не мог успокоиться, пока лудева не была разрушена.

Дерсу жил в одушевленном, очеловеченном мире, и звери по-своему этот мир олицетворяли. Однажды он поймал и тут же выпустил летягу: «Его птица нету, мышь нету... Его нельзя убей». Оказывается, летяга, согласно его представлениям, — это скитающаяся душа умершего ребенка, и со временем она попадет в загробный мир, «находящийся в той стороне, где закатывается солнце». Для Дерсу каждое из животных имело душу, он был уверен, что и медведи, и олени, и птицы понимают его речь, он постоянно с ними разговаривал и мог даже, хотя и со страхом, «устыдить» самого тигра. Как и при первой встрече с Арсеньевым, Дерсу и зверей, и все, что видел вокруг — сопки, лес, море, — именовал «люди», и «самым главным люди» было солнце: «Его пропади — кругом все пропади».

Получалось, что для Дерсу весь окружающий его мир — это мир, где царствует живое. Дерсу безотчетно преклонялся перед этим живым миром и доказывал преданность ему всем своим поведением.

Но если с природой, подчас коварной и жестокой, у Дерсу непримиримых конфликтов, пожалуй, не возникало, то про людей такого сказать нельзя. Со своими сородичами, с теми, кто придерживался одних с ним верований и нравственных правил, Дерсу жил по-братски, а хищников и корыстолюбцев всякого толка ненавидел, будь то пришлые промышленники, варварски истреблявшие оленей, или хунхузы, разбойничавшие в тайге, или местные хозяйчики, державшие туземное население в страхе и порабощении. Больше всех Дерсу презирал хунхузов, как бы выделяя их в отдельную преступную касту, которая не заслуживала никакой пощады. «Моя слыхал, — спросил однажды Дерсу у Арсеньева, — русские хунхузы тоже есть. Правда это али нет?» И когда Арсеньев принялся объяснять ему положение вещей, воскликнул: «Как это?.. Царь есть, много всяких капитанов есть, и хунхузы есть... Как наша живи? Царя нету, капитанов нету, и хунхузов нету». При всей наивности Дерсу инстинктивно чувствовал свою моральную правоту, и сложности социальной иерархии цивилизованных людей повергали его в недоумение.

Вне всяких сомнений: человек первобытного коммунизма нравственно стоял на голову выше «культурных» представителей современного общества — эту путеводную мысль в разных ее вариантах Арсеньев применительно к Дерсу не уставал повторять.

В период второй их встречи дружба рассказчика с Дерсу выдержала драматические испытания.

Как-то на охоте (вспомним дневник 1906 года) рассказчик нечаянно едва не убил Дерсу, по счастливой случайности лишь легко контузив его. Рассказчик нисколько не был в случившемся виноват, но сознание непоправимого горя, сознание, что он стрелял в человека и этот человек — Дерсу, «как обухом по голове», поразило его. Дерсу, прекрасно разбираясь в обстановке, ни на минуту не усомнился в невиновности стрелявшего и, превозмогая боль, нашел в себе волю унять собственное волнение и ободрить незадачливого «капитана». «К вечеру, — пишет Арсеньев, — Дерсу немного успокоился. Зато я не мог найти себе места. Мысль, что я стрелял в человека, которому обязан жизнью, не давала мне покоя. Я проклинал сегодняшний день, проклинал кабанов и охоту. Ведь если бы на сантиметр я взял левее, если бы моя рука не дрогнула, Дерсу был бы убит! Всю ночь я не мог уснуть. Мне все мерещился лес, кабаны, мой выстрел, крик Дерсу и куст, под которым он лежал. В испуге я вскакивал и несколько раз выходил на воздух; я старался себя успокоить тем, что Дерсу жив и находится со мной, но ничто не помогало».

После этого эпизода рассказчик проникся к Дерсу еще большим доверием и уважением, а Дерсу продолжал относиться к своему другу-«капитану» так, будто ничего печального не произошло: в очередной раз он спас его — во время таежного пожара перенес на руках через реку; он предусмотрительно подготовил экспедицию к пурге в горах, к пурге, которая напомнила рассказчику происшествие на Ханка; наконец, Дерсу сам чуть было не погиб, спасая казака Мурзина, перебегавшего по непрочному, подвижному льду. В любых передрягах Дерсу по-прежнему не терял самообладания и мужества, и поступки его были все так же естественны, вызывая у рассказчика нескрываемое восхищение.

В финале второй встречи Арсеньев снова приглашал Дерсу с собой в город, и Дерсу снова сказал, что города боится и делать ему там нечего.

На этот раз расставаться им было еще тяжелее, личная зависимость от Дерсу у рассказчика заметно возросла, но теперь он не только чувствовал себя бесконечно обязанным Дерсу, он на собственном опыте все глубже и глубже постигал «особую таежную этику».

При третьей их встрече, которой целиком посвящена книга «Дерсу Узала», своеобразные отношения Арсеньева и Дерсу достигают, так сказать, своего эмоционального пика.

Третья встреча Дерсу и Арсеньева — это экспедиция 1907 года. Те приключения, которые выпали им на долю в этот период, имеют в книге «Дерсу Узала» самостоятельный интерес. Однако, как и прежде, сюжет не ограничен здесь хроникой внешних событий, и автор, следуя опять-таки своему замыслу, старается по возможности объемнее и многограннее обрисовать характер Дерсу, изыскивая для этого новые и новые поводы.

Арсеньев задается все более сложными вопросами и обращает эти вопросы к своему герою.

Однажды, лежа у костра и видя напротив Дерсу, который прислушивался к ночным звукам и «понимал эти звуки, понимал, что бормочет ручей и о чем шепчется ветер с засохшей травой», Арсеньев завел с Дерсу разговор о небе, звездах, космосе, желая узнать, как объясняет «все небесные явления человек, проведший всю жизнь среди природы, ум которого не был заполнен книжными аксиомами». И оказалось, что Дерсу рассуждал о мироздании чрезвычайно просто: «звезда — звезда и есть; луна — каждый ее видел, значит и описывать нечего; небо — синее днем, темное ночью и пасмурное во время ненастья». Дерсу был удивлен, что его спрашивают о вещах, известных каждому ребенку. А незадолго перед этим, когда Арсеньев задал ему как-то вопрос: «Что такое солнце?» — Дерсу счел вопрос за насмешку.

Он всегда воспринимал зримый мир как данность, как нечто само собой разумеющееся, судил о мире исходя из личного опыта, но такой достаточно трезвый взгляд — при очевидном равнодушии к механике «небесных явлений» — причудливым образом уживался в Дерсу с его анимизмом и религиозностью.

Практика жизни постоянно доказывала Дерсу, что окружающий его мир реален и суров, и та же практика давала ему психологические основания обращаться к силам сверхъестественным и потусторонним, требовала задумываться над взаимозависимостью материального и духовного начал, неосознанно искать между ними компромисса.

Там, где Арсеньев, цивилизованный европеец, прибегал к точному знанию и строгой логике, Дерсу часто уповал на силы иного порядка. В ответ на научное объяснение, например, морского миража, Дерсу продемонстрировал систему доказательств совсем, так сказать, противоположных: он верил, что не только люди, животные, птицы, рыбы, насекомые, а и растения, и камни, и все неодушевленные предметы имеют душу; душа называется «ханя»; когда человек спит, «ханя» может оставлять тело, странствовать и многое видеть — этим объясняются сны; «ханя» неодушевленных предметов тоже может покидать свою материальную оболочку, и мираж, с точки зрения Дерсу, был своего рода астральной тенью тех предметов, которые в это время находились в состоянии покоя.

Каждый организм и каждый предмет вокруг был наделен душой, и весь мир являл собой, согласно представлениям Дерсу, картину единоборства добрых и злых духов, милосердного бога и коварного черта. За проделками черта приходилось неусыпно следить и избавляться от его соседства. И в обхождении со злыми духами требовалась осторожность, потому что один какой-нибудь Каньга — «его мало-мало бог, мало-мало люди, сопка постоянно живи, ветер могу гоняй, дерево ломай» — способен был принести немалые беды.

Исповедуя свою наивно-первобытную религию, Дерсу находился во власти бесчисленных поверий, ритуальных привычек, знал множество примет и обрядов. И в особенности чтил все, что было связано с его покойными отцом и матерью, с его погибшей семьей. Еще во время второй встречи с экспедицией Дерсу посетил места, где когда-то стояла юрта его отца, где сам он раньше жил и где неподалеку были похоронены его жена и дети. В тот день Дерсу был печален, рассеян и то и дело задумывался, глядя куда-то вдаль. Он отказался отправиться на охоту и рассказал Арсеньеву, что по их обычаю «на могилы покойников нельзя ходить, нельзя вблизи стрелять, рубить лес, собирать ягоды и мять траву — нельзя нарушать покой усопших». Мысль о семье никогда не покидала Дерсу, он был убежден, что на том свете жена и дети испытывали те же нужды, что и он здесь, что после смерти он воссоединится со своими родными и это только вопрос, времени. Когда Дерсу видел «тяжелые сны», в которых жена просила его о помощи, он впадал в тоску и принимался священнодействовать и делать жертвоприношения.

Как-то Арсеньев застал Дерсу во время такого обряда. «То, что я увидел, — пишет он, — было так для меня неожиданно и ново, что я замер на месте и не смел пошевельнуться. Дерсу сидел перед огнем лицом ко мне. Рядом с ним лежали топор и винтовка. В руках у него был нож. Уткнув себе в грудь небольшую палочку, он строгал ее и тихо пел какую-то песню. Пение его было однообразное, унылое и тоскливое. Он не дорезал стружки до конца. Они загибались одна за другой и образовывали султанчик. Взяв палочку в правую руку и прекратив пение, он вдруг обращался к кому-то в пространство с вопросом и слушал, слушал напряженно, но ответа не было. Тогда он бросал стружку в огонь и принимался строгать новую. Потом он достал маленькую чашечку, налил в нее водки из бутылки, помочил в ней указательный палец и по капле бросил на землю во все четыре стороны. Опять он что-то прокричал и прислушался. Далеко в стороне послышался крик какой-то ночной птицы. Дерсу вскочил на ноги. Он громко запел ту же песню и весь спирт вылил в огонь». Арсеньев был поражен, с каким исступлением Дерсу после этого начал бросать в костер соль, и рыбу, и чумизу, и новые улы, и спички — все, в чем нуждалась, по его мнению, его семья в загробном мире. Только услышав еще раз крик ночной птицы, Дерсу немного успокоился и объяснил подошедшему Арсеньеву, что это не птица, а «хапяла», душа его жены: «Теперь она все получила. Наша можно в фанзу ходи».

Дерсу держал в сердце святые воспоминания, поклонялся разным явлениям природы, и были в его душевном арсенале «феномены», которые он особенно почитал.

Так, однажды, бредя по лесу, Дерсу вдруг «остановился и, не спуская глаз с какого-то предмета, стал снимать котомку, положил на землю ружье и сошки, бросил топор, затем лег на землю ничком и начал кого-то о чем-то просить. Я думал, — пишет Арсеньев, — что он сошел с ума». Но оказалось: Дерсу увидел женьшень. Выкопав корень, вымыв его и бережно завернув в бересту, Дерсу помолился, а потом подарил этот корень Арсеньеву.

Женьшень для жителя тайги — растение священное, растение-символ, и точно так же священен для уссурийского аборигена тигр — «амба», с которым у Дерсу были свои счеты.

Долгие годы Дерсу не мог забыть, как он когда-то напрасно убил тигра. Встретившись со зверем, Дерсу просил его уйти, но тот продолжал преследование. Тогда Дерсу предупредил: «Ну, хорошо! Тебе ходи не хочу — моя стреляй, тогда виноват не буду». Дерсу прицелился, тигр перестал реветь и медленно пошел в кусты. Надо было опустить ружье, но Дерсу нажал курок. Это был непоправимый грех: ведь тигр послушался и уходил восвояси. Дерсу панически перепугался, и «с той поры, — пишет Арсеньев, — мысль, что он напрасно убил тигра, не давала ему покоя. Она преследовала его повсюду. Ему казалось, что рано или поздно, а он поплатится за это и даже по ту сторону смерти должен дать ответ».

Больше всего Дерсу беспокоился о том, чтобы совесть его была чиста: перед природой, перед людьми, перед собой. Он был чуток к любой несправедливости, непримирим к любому насилию, и с себя спрашивал но самому строгому счету. Его уважение к постороннему мнению, его терпимость к чужой религии, его доброта и деликатность в отношениях с окружающими независимо от их этнической принадлежности, обличали в нем такое великодушие и благородство, на какое был способен не каждый «истинный христианин».

Примечательна встреча Дерсу со старовером, с которым они еще в молодости вместе охотились. Старовер этот был рад давнему знакомому, угощал Дерсу медом и калачиками, а меж тем Арсеньеву говорил, что хотя Дерсу человек хороший, правдивый, все же он азиат, в бога не верует и неизвестно, каково ему будет на том свете. На замечание Арсеньева, что перед смертью все равны, старовер, перекрестившись, отвечал с пренебрежением: «Оборони, царица небесная... Я истинный христианин по церкви апостольской, а он что? Нехристь. У него и души-то нет, а пар». Дерсу же, в свою очередь, отправляясь утром на охоту, беспокоился: «Моя хочу один козуля убей — надо староверу помогай, у него детей много. Моя считал — шесть есть». И, вернувшись с охоты, он разделил убитого оленя поровну — солдатам, староверу и жителям соседних фанз. Так Дерсу поступал постоянно. «Этот первобытный коммунизм, — пишет Арсеньев, — всегда красной питью проходил во всех его действиях».

В финале книги отношения Дерсу и рассказчика стали поистине братскими. И тот и другой не только были уверены в бескорыстии своей дружбы, не только оберегали один другого от риска и опасностей, — они сроднились духовно, чувствовали потребность в каждодневном общении, и новая разлука была бы для них тяжела, как никогда прежде.

К тому же выяснилось трагическое обстоятельство: к концу экспедиции у Дерсу начало катастрофически слабнуть зрение, он не мог по-настоящему охотиться, а это для него было равносильно гибели. На старости лет Дерсу грозило полное одиночество, бездомье и нищета. Просьба Арсеньева, чтобы Дерсу поселился вместе с ним в городе, на этот раз была вызвана естественным побуждением помочь другу, попавшему в беду, и еще раз подтверждала, что Арсеньев и Дерсу принадлежат к одному нравственному вероисповеданию.

Поклонившись Арсеньеву до земли, Дерсу принял его предложение как должное и согласился ехать в Хабаровск.

Однако пребывание Дерсу в Хабаровске только усугубило его безрадостное положение. Он был тронут вниманием Арсеньева, но никак не мог приспособиться к городской обстановке: не понимал, почему нельзя выстрелить на улице, если необходимо почистить ружье; не мог взять в толк, как это люди платят здесь за дрова и даже за воду, — ведь землю, воду и воздух «бог даром давал»; не мог привыкнуть к комнате: «Как можно люди в ящике сидеть?»; и вообще, уразумев, что в городе приходится жить не так, как хочешь сам, а как хотят другие, Дерсу окончательно затосковал, стал задумываться, осунулся и, наконец, взмолился, чтобы Арсеньев отпустил его в сопки.

Понимая неизбежность такого решения, Арсеньев согласился с Дерсу и взял с него слово через месяц вернуться обратно, но уже через две недели получил Известие о том, что Дерсу найден мертвым на Хехцирё, километрах в тридцати от Хабаровска.

Так трагически завершился сюжет их дружбы, их необыкновенных отношений.

И последним чувством, которое испытал при этом Арсеньев, была неизбывная печаль и ощущение собственной вины за гибель Дерсу, не нашедшего с цивилизацией общего языка.

«Могила Дерсу, тающий снег и порхающая бабочка, которая с закатом солнца должна будет погибнуть, шумящий ручей и величавый тихий лес, — писал Арсеньев на заключительных страницах книги, — все это говорило о том, что абсолютной смерти нет, а есть только смерть относительная, и что закон жизни на земле есть в то же время и закон смерти. Какие-то два человека, причислявшие себя к лику европейцев, совершили гнусное убийство с целью грабежа. Они убили бедного дикаря, у которого была чистая душа и который во всю свою жизнь никому не сделал зла. Цивилизация родит преступников. Созидай свое благополучие за счет другого — вот лозунг двадцатого века. Обман начинается с торговли, потом, в последовательном порядке, идут ростовщичество, рабство, кражи, грабежи, убийства и, наконец, война... со всеми их ужасами. Разве это цивилизация?»